Серые деньки

      — Таблетки выпил?       — Выпил.       — А эти, от давления? — бабушка потрясла у деда перед носом зловеще шуршащим блистером.       — Выпил, — нехотя буркнул тот.       — А порошок от печени?       Дед поморщился и махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху:       — От него в горле чешется. Отстань!       — Я тебе дам «отстань»! Пей, не придуривайся! — бабушка сурово шмякнула на стол пакетик и требовательно придвинула следом чашку зеленого чая.       — Господи, Лида! — взмолился дед. — Какая разница, помру я со здоровой печенью или с больной? Ты думаешь, на том свете кому-то есть дело до состояния наших потрохов? Я надеюсь, что у них там другие критерии отбора.       Бабушка на это только сердито поджала рот и тут же переключилась на Петьку, погладив того по голове:       — Кушай, драгоценный мой, кушай! Вкусно?       — Имба, бабуль, — кивнул внук. — Делишез.       Петька как раз пытался преодолеть гору картофельного пюре, щедро посыпанного зеленым луком, выращенным бабушкой на подоконнике. Пару котлет он кое-как осилил и теперь воевал с гарниром. Отказаться было нельзя — в доме у бабушки с дедом висела напряженная атмосфера, и ее разряды били в неожиданных местах, как молнии в грозу: обиду можно было запросто спровоцировать одним неверным словом. Внуку в этом доме были рады всегда, любили его здесь абсолютно и безоговорочно, но сегодня как-то особенно яростно — и обнимали, и целовали, и кормили суетливо, нервно. Так что Петька ел и помалкивал, поджав уши.       — Глупый твой дед, упертый, как баран! Черт знает о чем думает, — завела бабушка знакомую песню. — Считает, что он вечный, как игла для примуса! Как же мне надоело с ним бороться.       — Да будет тебе, Лидусь. Достань-ка мне лучше моего лекарства, что-то с утра в груди жмет. — Дед обернулся к потертому шкафчику за спиной и указал дрожащим пальцем на дверцу.       — Которого? — с готовностью отозвалась бабушка и метнулась к серванту. — Но-шпу? Корвалол? Телмисту?       — Того самого, натурального, — хитро сощурился дед. — От всех болезней. Там, в углу, бутылочка...       — Вот ведь старый! — рявкнула бабушка недовольно, но развивать мысль не стала и шмякнула на стол початую бутылку водки, в которой кружилась, словно заварка в стакане, какая-то труха.       — Не надо злиться, — примирительно сказал дед, получив руки в желаемое «лекарство». — Тут все природное. Никакой химии, никаких гэмэо. Гвоздика, корица, корочка апельсиновая… Дай-ка, Лидусь, стопочку.       Бабушка нахмурилась было, но потом махнула рукой, уже не раздраженно, а с мудрым смирением, как будто закрывая скучную книжку. Стопок она достала две — одну деду, одну себе. Петьке стопку не дали, и на его удивленно вскинутую бровь внимания никто не обратил: дед разлил свое лекарство в две тары — бабушке половинку, себе до краев, — снял очки и выпил, резко запрокинув голову.       — Ух! — выдохнул он, поморщившись. — Есть в штанах петух!       — Фу, пошляк! — ткнула его бабушка в бок и выпила сама без присказок.       Атмосфера изменилась. Напряжение заметно ослабло. Бабушка потянулась к окну и открыла пластиковую створку — аккуратно, чтобы не зацепить расставленные на подоконнике горшки с фиалками. У деда на щеках и лысине выступил лиловый румянец.       — Так что, Петюнь, — спросил он, откашлявшись, бодрым голосом. — Как там дома?       Петька пожал плечами, отправил в рот порцию пюре и буркнул:       — Вроде норм.       — Ага, — кивнул дед. — А подробнее?       — Да странно все, — поделился Петька. — Олды щемятся по углам, перетирают о чем-то, а как видят, что я рядом — сразу покерфейс. Спрашиваю — молчат. Муд на хате криповый.       — Так-так, — дед надел очки и достал из кармана жилетки потрепанный блокнотик. — Сейчас. Кри… кри… кринж, крипово… Нашел. А муд это что? Вайб?       — Не… Вайб это эмбиент. А муд — это, типа, шире.       — Как флекс?       — Ну, дед! — Петька скривился. — Флекс это чилл, а это вообще другое!       — Приведи пример?       Бабушка подперла рукой щеку и смотрела на внука и мужа с любовью. Половинка рюмочки настроила ее на счастливый лад, и глаза ее теперь блестели ярко, но чуть отстраненно.       — Ну, типа, состояние, — начал объяснять Петька. — Все время теперь так, понимаешь? Вот вчера я пришел пораньше, зашел тихонечко, а они на кухне спорят. Мама говорит: «Ваня, миленький, ну если все вокруг за, так что же делать? Надо как-то устраиваться. Не пойдешь же один против народа». А батя ей: «Да какого народа? Какой это к черту народ? Болваны! Доносчики», — а мама ему: «Тише, тише, Ванечка. Успокойся. Ты так себя совсем изведешь». Я зашел, а они сразу замолчали и давай про школу меня спрашивать.       Старики переглянулись. Погрустнели.       — Бедный Ванька, — вздохнул дед. — Надо же, и по вам теперь те же колеса ездят. Новая итерация.       — Какая рация? — удивился Петька.       — Это из математики, Петюнь. Математику тоже учить надо. Как у тебя с ней дела? Занимаешься?       — Ну, дед!       Тот рассеянно постучал пальцами по столу, нахмурился.       — В России нужно жить долго, — сказал он невпопад и под укоризненным бабушкиным взглядом налил себе еще стопочку.       За окном серел пасмурный январский день. Начало года выдалось мокрым, сопливым, скользким. Нахохлившиеся голуби на карнизе зябко жались друг к дружке. Сырость лезла с улицы в дом сквозь щель в окне, и бабушка закрыла створку.       — Съезжу завтра на Сенной, фруктов куплю. Апельсинов, яблок, бананов. Петенька, — спросила она внука. — Вы хорошо питаетесь? Клетчатки потребляете достаточно?       — Бабуль, — поморщился Петька. — Что мы, коровы, что ли.       — Не скажи! — Бабушка воздела немного кривой указательный палец к потолку. — Я в подкасте «Здоровье» слышала, что пищевых волокон в рационе горожанина стабильно не хватает, — явно процитировала она. — А пищеварительная система напрямую связана с нервной!       — Разве? — подал голос дед.       — Так, по крайней мере, там сказали, — наставительно ответила бабушка и продолжила: — Я на рынок, Петенька, не с утра езжу, как все, а ближе к закрытию. На нераспроданный товар цены гораздо ниже! Торгашам так хочется от него избавиться, что скидки хорошие делают. Я прошлый раз столько сумок набрала, что еле дотащила. Ты и маме скажи про мой лай-фак!       Петька прыснул:       — Лайфхак, бабуль.       — Да? Ну и шут с ним, — бабушка ловко выхватила бутылку из дедовых рук. — Будет тебе, — сказала она ему. — Надо на позитиве фокусироваться. За здоровьем следить. Новости меньше смотреть. Так в подкасте говорят!       От стариков Петька вышел накормленный до отвала, обласканный, зацелованный и с парой тысяч рублей на кармане — тыщенку сунула бабушка, а еще косарь подкинул дед. Петька не спорил и от денег никогда не отказывался. Он считал, что быть подростком в двадцать первом веке, дело слишком накладное, чтобы можно было прожить только на родительские карманные. У Петьки было много сопутствующих юности расходов: на один только шмот уходила в месяц пятизначная сумма — это не считая того, что родители покупали ему сами. А помимо шмотья еще были и мелкие траты — барбершоп, аксессуары… Такая расточительность Петьке и самому была в тягость, часто он себя ругал за мотовство и за нездоровую страсть к шоппингу, но долго на себя сердиться он не любил и принимал таким, каков он есть. По собственному выражению: «со всеми плюсами и достоинствами».       Петька утешал себя тем, что далеко не все в его гардеробе было брендовым и дорогим — что-то удавалось взять в дисконте, что-то со скидкой, а что-то и вовсе в секонд-хэнде. К тому же имелась и семейная выгода — потерявший актуальность шмот за внуком прекрасно донашивали старики. Дед с удовольствием надевал плюшевые толстовки из Юникло — и розовые, и с принтами, и с рожками на капюшоне, — а вышедшие из моды скинни носил зимой, поддевая под брюки для пущего тепла, как кальсоны. Бабушка ходила в Найках и Конверсах. Петькины кроссы были ей великоваты, но она решала проблему со стариковской практичностью — где надевала шерстяные носки, где подсовывала газету.              

***

      На улице зима стелила себе постель: колючая поземка мела по тротуарам, хмурое небо бросало на город мрачную тень. Лужи и вечная питерская снежная каша, летящая из-под колес на тротуары, покрылись корочкой льда, и холод снова пробирал: покусывал за лицо, морозил руки без перчаток, хватал ледяными пальцами за голые щиколотки.       Несмотря на непогоду, настроение у Петьки было хорошее — стариков он навестил, деньжат маленько поднял. На календаре была пятница, а значит, впереди — выходные.       Домой он прискакал с веселой бодростью беззаботно счастливого человека. Скинул в прихожей кроссы и новое пальто от Helly Hansen. Стянул свитшот с оленями, растрепал пятнистую шевелюру.       В планах было плюхнуться за комп и посидеть в свое удовольствие — погонять игру, повтыкать в видосы, посмотреть шмот и барахлишко на маркетах…       Атмосфера навалилась сразу, стоило сделать шаг из прихожей. Батина тоска, сдобренная его же нервной заботливостью, доведенной до края, висела в воздухе как дым.       — Петя? — отец вышел на свет из темноты кухни, словно мотылек на пламя. Глаза красные, бледный. — Ну где ты болтаешься? Три часа уже прошло, как на ватсапе тебе написал.       — У стариков был, — ответил Петька.       — Ответить руки не дошли? — с вызовом спросил отец.       — Не слышал, — попятился Петька от батиного напора.       — Когда тебе надо, так ты слышишь! — пошел Иван Петрович в наступление. — Когда ерунда какая-то, так ты хорошо слышишь! И телефон из рук не выпускаешь, когда дела важного нет, а как мы с матерью беспокоимся, так это пофигу! Родители-то пофигу.       — Ну, бать…       — Что «батя»? Вот что? Классная в чате написала, что ты последние уроки прогуливаешь. Петь, что ты опять как маленький? Четверть только началась, а ты снова за старое? Репетитор оплачен, ждал тебя этот, как его… Сергей Павлович. По математике. К ЕГЭ готовиться нам с матерью надо? Репетитору надо? Или тебе? Классной тебя в школе пасти надо? О будущем кто думать должен?       Нотация сливалась в мерный гул: «Бу-бу-бу! Бу-бу-бу? Бу-бу-бу».       Петька выдохнул устало: «Начинается». Потер холодными с мороза руками лицо. Поддернул решительно футболку, демонстративно расстегнул ремень, вынул его из джинсов, сунул в руки отцу: «На». Сам прошел мимо тарахтящего родителя в гостиную, плюхнулся на диван, спустил штаны.       — Провокация? — Иван Петрович прошлепал следом, оценил обстановку. — Провокация, — констатировал он. — Что, сынок, думаешь, я не посмею? Считаешь, погляжу на твою покорную задницу и закрою варежку, не стану надоедать? По-твоему, не за что тебе ремнем по жопе вмазать?       Он так же решительно и устало закатал рукав, намотал вокруг ладони конец Петькиного модного ремня, украшенного пестрой вышивкой, и хлестнул сына петлей поперек ягодиц. Отошел на шаг назад, понаблюдал за эффектом: Петька даже не шелохнулся. Как лег, вытянувшись в струну и уткнувшись носом в обивку, так и лежал. Только след от ремня на бледном заду слегка порозовел.       — Провокатор, — проворчал отец и снова хлестнул. Пониже и посильнее.       Петька опять стерпел, даже ухом не повел.       — Провокатор! — рявкнул Иван Петрович и вмазал уже сильно, так что полоса на теле сперва побелела, а потом напилась темной краснотой.       Петька дернулся. Взглянул хмуро:       — Полегчало?       — Дерзишь! — обиженно сказал Иван Петрович, продолжая лупить. — Хамишь! Ни в грош уже не ставишь! — и вдруг бросил ремень сыну в ноги и сам кинулся из гостиной прочь — в темноту коридора.       Припекало умеренно. Петька поерзал, потер саднящий зад. Оделся. С кухни не доносилось ни звука, только тянуло опять батиной тоской — чем Петька ее чувствовал, каким местом, было загадкой. Пахло кофе и сосисками — обычной папиной хавкой. После бабушкиного обеда есть не хотелось, но Петька все равно пошел на кухню — посмотреть, как там отец. Проведать.       Тот стоял у окна, обняв себя за плечи. Хмурый, одинокий. Почему-то маленький — как показалось Петьке.       — Никогда так больше не делай, сынок, — сказал он, глядя на улицу.       — Как? — не понял Петька.       — Не подставляйся сам. Никому и никогда. Не играй с жизнью в поддавки. Затопчут. — Он вздохнул, помолчал и спросил уже спокойней: — Ну, как там старики?       — Норм, — буркнул Петька. — Чилят в своей теме. А мама где?       — Да она опять… — Иван Петрович сделал неопределенный жест рукой. — Уехала. Нас с тобой вдвоем оставила. Ты прости, Петь, что я так! — Отец наконец обернулся. — Просто тревожно за тебя очень. Очень страшно, — повторил он и прислонился лбом к стеклу. — Насилие — признак бессилия, конечно. Время такое. Сплошная фрустрация…       Петька, который еще минуту назад думал обидеться — и на нотации, и на ремень, — вдруг заволновался, до того вид у отца был потерянный.       — Пап? — позвал он и положил тому руку на плечо. — Ну ты чего? Откуда депрессняк-то такой? На работе факап? Траблы какие-то? Дропни ты этот вайб токсичный! Го хоть телек посмотрим, порофлим!       Он хотел было привычно уткнуться отцу в плечо, но вышло только боднуть его в лоб — очень уж он за год вытянулся и давно уже обогнал в росте. Зато Иван Петрович сам с готовностью кинулся сыну в объятья:       — Ничего, Петь. Это я так. Зима действует, наверное. Пройдет!       — Пройдет, конечно! — успокаивающе похлопал Петька отца по спине. — Все пройдет! Ноль тряски, бать. Ноль тряски!