Традиция

— Das ist eine Verhöhnung der deutschen Sprache. Из прихожей тут же высовывается Волгоград, держа в зубах кусок чёрного провода и с нескрываемым удивлением смотрит на сидящего на полу Твангсте, который, кстати, старательно делал вид, что этого не видит. Гриша на это замечание недовольно цыкает, но ничего не говорит, вынимая провод изо рта, и, не вставая с пола, перебирается поближе к двери. Поднимает голову, переводя взгляд на экран телевизора, на котором было сосредоточено всё внимание Вильгельма. И с улыбкой хмыкает. — Опять «Ивана Васильевича» смотришь? — произносит Волжский, подтягивая ближе гирлянду, с которой возился уже добрые полтора часа. — Разумеется, это же традиция Нового Года, как я могу нарушить её, — тут же отзывается Калининград и, не смотря на пол, пытается найти коробку, что стояла буквально в нескольких сантиметрах от его руки. — Возмущаться из-за этого момента, я так понимаю, тоже традиция? — с лёгким поддразниванием тянет Волгоград и на мгновение снова пропадает за косяком двери, потянувшись за удлинителем. — Неправда, это всего пару раз было. — Твои пару раз я слышу уже с года семьдесят третьего, так что не отнекивайся, — парирует Гриша и снова хмыкает, когда Твангсте берёт его телефон, ибо тот был ближе, и что-то быстро печатает. — А вот и нет, фильм хоть и вышел в семьдесят третьем, но посмотрел я его точно не в тот год, — в голосе его слышатся самодовольные нотки, и он вытягивает руку, демонстрируя экран телефона с открытым поисковиком. — Это не отменяет того, что ты каждый год возмущаешься, — усмехается Гриша, втыкая вилку гирлянды в розетку. — Что-то не нравится? — вопросительно изогнув бровь, спрашивает Калининград и возвращается к телефону, ибо тот зажужжал, оповещая о уведомлении. — Ни в коем случае, — улыбается Волжский. — Просто хотел предложить внести этот пункт в список наших с тобой традиций. — Тогда придётся добавить в этот список и то, что я каждый год прошу тебя купить новую гирлянду. Причём ещё с двухтысячных, — Вильгельм вдруг поднимает телефон повыше и направляет его на Гришу. — Помаши рукой, меня просят показать тебя. Волгоград, не поднимая головы, вскидывает руку и кратко машет ей, снова возвращаясь к проводу, который он отложил в сторону. — Она же работает, просто надо кое-где подлатать, — пожимает плечами он и тянется к чёрной изоленте. — Но да, так уж и быть внесу и этот момент в наш список. Кстати, кто это там так хотел меня увидеть? — Черняховск. А ещё он сказал, что у нас красный цвет не работает, — Твангсте снова что-то быстро печатает и, отложив телефон в сторону, окидывает гирлянду долгим взглядом. — И правда не работает, я и не заметил, — бормочет Волгоград и отключает её. — А у меня разве был его номер? — он поднимает голову, недоуменно смотря на Вильгельма, который уже аккуратно раскрывал коробку, которую, вроде, надыбал где-то на шкафу. — Возможно, это я когда-то вписал его, но это только возможно и скорее всего было давно и неправда, — задумчиво тянет Калининград и вдруг замолкает, буравя взглядом содержимое коробки. Волгоград на резкой паузе не зацикливается — хмурится, пытаясь понять, что и где надо сделать, чтобы красный цвет на гирлянде всë-таки заработал. Твангсте же довольно хмыкает и аккуратно берёт… что-то, замотанное в газету. Причём ещё советских времён. Бережно перекладывает свёрток из правой ладони в левую и цепляет пальцами уже хрупкую, пожелтевшую от времени бумагу, отворачивая уголок за уголком, пока, слоя через три, не блеснуло что-то красное. Вильгельм, по всей видимости, решив растянуть удовольствие такой распаковки, полностью импровизированную обёртку не снимает. Не спеша разводит края бумаги, невесомо касаясь вещицы. Стеклянная. И тёплая — наверное, нагрелась от его рук, пока он разворачивал её. Мягко, не надавливая на поверхность, ведёт по ней, спускаясь ниже, попутно снимая газету. Стекло на ощупь кажется совсем тонким и до ужаса хрупким — складывается ощущение, что стоит нажать чуть сильнее, и пальцы провалятся вовнутрь, окунаясь в кучку мелких осколков. Однако этого не происходит. Стекло только лишь холодеет, когда обёртка падает на пол окончательно. В руках оказывается ёлочная игрушка. — Не знал, что у тебя есть ещё несколько ёлочных игрушек, — с какой-то детской радостью улыбается Вильгельм: говорит совсем тихо, словно боиться, что это разобьёт стеклянную фигурку в его руках. — Ты их никогда не доставал. Он аккуратно берёт её за чёрную нитку, приподнимая, но не высоко — держит на раскрытой ладони, не доверяя тонкой чёрной нитке, что привязана к ней, скорее всего, с середины прошлого века. Часы. Это были стеклянные часы. Небольшая фигурка, размером чуть больше ладони, грубо выделенный циферблат с четырьмя цифрами. Никаких ярко выделенных, дотошных мелочей, которые выдавали бы скрупулёзную, качественную работу — только массово наштампованные, для общего пользования незамысловатые игрушки. Но всё равно тёплые, вызывающие тоскливую ностальгию по новогодним советским вечерам. Волгоград поднимает голову. Несколько секунд озадаченно смотрит то на пыльную коробку, то на игрушку в руках Калининграда — хмурится словно вопрос был задан на неизвестном ему языке. Однако в его глазах вдруг мелькает осознание, а черты лица сглаживаются. Он хмыкает и мягко улыбается. — Не хотел случайно разбить их, поэтому и не доставал. Это скорее память, чем просто украшение, — пожимает плечами он и задумчиво смотрит на провод, который, по задумке, не должен был порваться. — Это, например, подарок от Элисты. Твангсте на это кивает и аккуратно укладывает игрушку на диван позади себя, после чего тянется к следующему свёртку. Здесь газета слетает намного быстрее. На этот раз в руках Калининграда оказалась ярко-красная звёздочка — та, что должна была гордо возвышаться на макушке новогодней ёлки. — Дай угадаю, это от Ульяновска? — он старательно протирает грани игрушки, возвращая им былой лоск и, придерживая за лучики, поднимает над собой, смотря сквозь красное стекло на свет люстры. — Именно, — кивает Волгоград и обессилено откланивается назад, бросая гирлянду на пол. — Когда это я их перерезал... Следующим под руку попадает свёрток-матрёшка — внутри которого оказываются ещё два свёртка поменьше. Калининград кидает очередной вопросительный взгляд на проходящего мимо Гришу, который пошёл на кухню, однако, не дождавшись от него задумчивого ответа, возвращается к игрушкам. В бумаге оказываются небольшие фигурки символов Нового года — Деда Мороза и Снегурочки. — Это от Саратова и Самары, — поясняет Гриша, проверяя пальцем лезвие ножа на остроту. — Одни из первых игрушек, потому что именно в предпоследний их приезд я получил выговор, что у меня нет ёлки. — И с тех пор они ни разу не висели на этой самой ёлке? — И с тех пор они ни разу не висели на этой самой ёлке, — кивает Волжский. — Ты сегодня слишком догадливый, так неинтересно. — Зато ты меня сегодня очень удивил, — с улыбкой произносит Калининград, разворачивая следующую обёртку. В руках оказываются две небольшие зверушки. Предположительно, розовый попугай, чья стеклянная грудка то ли переливалась жёлтым цветом, то ли, наоборот, потеряла былой яркий розовый цвет, а кончики выпуклых крыльев посвëркивали серебрянным блеском. И лошадка — белая, с бледно-жёлтой гривой, коротким хвостиком и красным седлом на спине. Тяжелее и не стеклянная — что-то похожее на керамику, но не менее красивая и даже более реалистичная. — Лошадка точно от Ростова, а вот птичка... Кто-то из приморских, так ведь? — подперев пальцами подбородок, задумчиво бормочет Твангсте, поворачивая игрушку то одним боком, то другим, рассматривая её со всех сторон. — Не совсем. Это от Краснодара. Калининград кивает — не Грише, куда-то в сторону, и откладывает игрушки к остальным, параллельно беря следующий свёрток. — А это? — вытягивая руку с полностью жёлтой блестящей фигуркой вперёд, в которой не с первого раза можно было разгадать кукурузу, спрашивает Вильгельм, когда, спустя минут десять, варианты тех, кто мог её подарить, что он перебирал в голове, заканчиваются. — Это от Рахима, — Волгоград в этот раз в его сторону даже не смотрит: словно знал и ждал этого вопроса. — Серьёзно? — удивлённо переспрашивает Твангсте и крутит довольно простую и аккуратную игрушку в руках. — Я ожидал от него чего-то более... — он запинается и пару раз щелкает пальцами, пытаясь подобрать подходящее случаю слово. — Экстра...ординарного? — задумчиво тянет Гриша. — Да. Чего-то такого. — Ну, если учитывать, что она была подарена во времена Хрущёва... — Всё, понял, беру свои слова назад, — подавляя вырывающийся смешок, Калининград нарочито кашляет. — А я и не знал, что у вас есть такая интересная традиция... Волжский вдруг переводит взгляд на него, буквально заставляя оборвать фразу. Вильгельм замолкает на полуслове и недоуменно смотрит в ответ. Также молча, как и Гриша. Тот в какой-то момент лишь довольно хмыкает. Откладывает гирлянду в сторону и, повернувшись боком к дивану, опирается на него локтем — подпирает щеку кулаком и весело улыбается. — У нас. Ты разве не замечал, что остальные дарили украшения и тебе? Калининград на его слова хмурится. Молчит — прогоняет воспоминания в голове, буквально вытаскивая их из запылившихся закромов памяти. И даже находит. Вспоминает. Обрывками, но вспоминает — а тогда и вовсе не придал им какого-то значения. — Шарик от тебя там тоже, кстати, есть, — как бы невзначай кидает Волгоград, наблюдая за впавшем в ступор парнем. — Разве? — растерянно бормочет он: фраза окончательно заставляет разочароваться в собственной памяти. — А ты не помнишь? Хитро улыбнувшись, Волгоград прикрывает один глаз, из-за чего в его словах ощущается подвох. Калининград нервно сглатывает. — Не помню... чего? — Как ты спер игрушку с городской ёлки и великодушно подарил её мне, — Волгоград, не скрывая удовольствия, откровенно наслаждался всей этой ситуацией. — Сдаюсь, я не помню. Прекрати, пожалуйста, злорадствовать и напомни, в какой год это было. — Тогда, когда вы с Ростовом пили на перегонки, пытаясь выяснить, кто более устойчив к алкоголю. В комнате повисает молчание. Ненадолго, правда, — прерывается тяжёлым вздохом Твангсте. — Как же тебе нравиться издеваться надо мной. — О чем ты, я ещё даже не начал, — с улыбкой тянет Волгоград. — Мы так каждый год делаем, это вообще никак не сужает круг воспоминаний, знаешь ли. — Сомневаюсь, что у тебя остались эти воспоминания. — И правильно делаешь, так что просто скажи мне, когда я это сделал. — Когда мы встречали Новый год в Краснодаре, — наконец перестаёт юлить Волжский и, подумав, добавляет. — Начали встречать в Краснодаре, а закончили в Майкопе. — А… Аа... это было тогда? — У тебя не очень убедительно получается, честно говоря. — Конечно, неубедительно. Я вообще первую неделю того января не помню, — ворчит Калининград, зачесывая волосы назад. — Кажется, пора заканчивать с такими попойками. — Значит, ты не помнишь и откуда взялась эта гирлянда? — После твоих слов уже и вспоминать не хочется. — Не переживай, ничего страшного там не было. Лёша спер её, мм... из милицейского участка, если моя память меня не подводит. — Ну хотя бы не... — Спешу тебя огорчить, идея была твоя. А подначивали вы его с Дареном на пару. — А Рахим? — А Рахим уже успел отоспаться и заговаривал зубы дежурному. — Кому расскажешь не поверят... — О, не волнуйся, я подтвержу всё на правах самого трезвого свидетеля. Калининград было норовит возмутиться, однако его перебивает громкий стук в дверь. Он невольно дёргается и подрывается с места, из-за чего стеклянные игрушки на диване заливаются жалобным звоном. — Не переживай, это не за тобой, — хмыкает Волгоград, за что получает недовольное цыканье. — Так по-варварски только Черняховск делает, — он тоже поднимается и, отпихнув ногой гирлянду, дабы та не мешалась под ногами, идёт к двери. Калининград прислушивается к голосам — и правда Черняховск. И Рахим тоже с ним. Кидает взгляд на часы — скоро должны были прибыть и остальные. — Обязательно так долго идти к двери? — не успевая переступить порог, вместо приветствия бросает Черняховск, пропуская впереди себя Тарханова. — Гости разве должны ждать? — Обязательно каждый раз ломать мою дверь? — прислонившись плечом к стене, таким же тоном парирует Волгоград, кидая краткое "привет" Астрахани. — Лучше уж так, чем в пять часов утра и пьяные, как вы в прошлом году, — ехидно напоминает он, протягивая руку, где на указательном пальце висела новая, ещё запакованная гирлянда. — Но-но, была только половина пятого и пьяным я не был. — Это не отменяет того, что вы чуть не разнесли мне квартиру своим пьяным коллективом. — Ты и не был против этого пьяного коллектива, раз согласился приехать. Уверен, и вольëшься в него прекрасно. Твангсте тихо посмеивается, слушая беззлобную перебранку — это не первая встреча этих двоих, но Черняховск будет впервые отмечать Новый год в этой Южной компании. Слышится голос Рахима, которому, похоже, надоело молчать. Он переводит взгляд на игрушки. Смотрит на ёлку, переливающуюся цветными огоньками. И довольно хмыкает. Вряд ли Гриша будет против его небольшой выходки. — Будет вам, разве трудно просто поздороваться, без этих ваших язвительности и подковырками? — недовольно бурчит Тарханов и,кажется, кого-то пихает. — Трудно, — раздаётся ему в ответ с обеих сторон, и тут же пихают кого-то ещё: причём сильнее. — И сколько мне придётся отдать за доставку? Я, конечно, не просил, но раз ты проявил инициативу, — осмотрев обновку, нарочито недовольно бурчит Гриша. — Пусть будет подарком, так уж и быть. — Спасибо уж. — Не за что уж. — Хватит, а? Я не понимаю, правда вы ссоритесь или нет...

***

— Эй, Волжский, — окликает его Черняховск и несильно вскидывает руку, подбрасывая что-то в воздух. Волгоград на мгновение теряется, когда видит, как в него что-то летит, но словить её всё же успевает. Небольшая коробочка, что оказывается даже слишком лёгкой, чем выглядела. Он хмурится, рассматривая цветастую упаковку, и с подозрением поднимает взгляд на Черняховск. — Что это? — Рахим рассказал, что вы иногда дарите друг другу ёлочные игрушки в знак долгой дружбы. Думаю, нашего с тобой затянувшееся общения уже достаточно для этого, — отмахивается он и отворачивается, спешно покидая комнату. — И спускайся быстрее, фейерверки ждать не будут. Волгоград удивлённо смотрит ему вслед и наконец раскрывает коробку. Среди картона показывается серовато-белый шарик, на боку которого была нарисована припорошенная снегом еловая ветка, где гордо восседали два снегиря. Волгоград хмыкает и поворачивается в сторону ёлки. Откидывает коробку на диван, а сам шарик аккуратно вешает на ветку, почти возле самого верха, рядом с остальными игрушками.