Чëртово колесо

Последние форты захвачены, начались уличные бои. Или нет? Или ему всё это уже снится? Или ещё снится? Кёнигсберг сквозь красную пелену открывает глаза. С трудом — от слабости, а может и из-за запеченной на лице собственной крови — открывает глаза. Мутно. То ли от пыли, то ли от сотрясения или ранения. Очередного. Снова и снова прилетающего. Снова и снова убивающего. Опирается на дрожащие руки. Поднимается. Пошатывает, словно молодое деревце на ветру. Медленно моргает — один, два раза. Тело работало — снова, как и в предыдущие разы — только разум, психика отказывались приходить в себя. Отказывались возращаться в ад, отказывались переваривать всё по новой. Он не был человеком, но человечность пересиливала. Он мотает головой из стороны в сторону. Из-за этого резкого движения в глазах темнеет. И звенит. Ни в голове, где-то далеко... Или в голове? Он хватается за голову, отступает на пару шагов — то вперёд, то в сторону. Ноги подгибаются от каждого шага, координация теряется и появляется, сменяется слишком быстро, мозг не успевает адаптироваться. Где-то грохочет. Он пытается поймать хоть какую-то нить мыслей. Любую, любую — даже о самом бесполезном пустяке, про которую он в настоящее время бы даже не вспомнил, не подумал. Про любую книгу, про любое событие, про камень, травинку, птичку. Лишь бы открыть глаза снова, сбросить грязно-кровавый туман с глаз. Схватиться за спасительную нить, вытянуть себя из чёрной пустоты, где ничего нет и ничего не слышно. Где спокойно и ... добровольно вернуться сюда — в объятия смерти. Снова вернуться. Чтобы снова провалиться в эту грязь и снова умереть. И снова вернуться. Чëртово колесо, не иначе. Вильгельм стискивает зубы — наконец слышит собственные мысли. Они возвращаются, становятся громче, вытесняют смазанные грохот и звон. Крутятся в голове. Назойливо повторяются. Перетираются, переплетаются, размазывают каждое предложение на множество коротких, но однотипных мыслишек. Растягивают смысл, перефразируя и сменяя одно-два слова, но долбят одно и то же, наседая, давя, задавливая собой. Но этим заставляют мозг работать, сознание медленно, но верно возвращается — ещё с перебоями, но Кёнигсберг вспоминает, кто он, имя, фамилию, где он. Снова. И даже вспоминает в который раз он вновь приходит в себя. Он хрипло вздыхает — лёгкие, словно в них что-то бурлило, с глубоким вздохом приходят в норму. Во рту начинает появляться привкус металла. Он невольно смакует его. Бесшумно причмакивает — во рту сухо, видимо, кровь уже успела высохнуть. Пить хочется неимоверно. За вздохом следует порывистый удар сердца. Словно оно начало биться с того места, где когда-то остановилось, не с самого начала, с середины ритма. Дыхание восстанавливается — хрипотца сразу не пропадает, но становится заметнее тише. По крайней мере, ему так кажется. Руки тяжелеют, словно наливаясь свинцом — он убирает их от головы и смотрит на них. Расфокусированно, каждая из них сначала двоится, а одна потом и вовсе пропадает из поля зрения. Но обе конечности целы и на месте. И холодеют — кровь снова разливается под бледной кожей. Очередной толчок сердца отзывается резкой болью в груди. Он шипит и рвано хватает воздух, словно выброшенная на берег рыба. Распахивает глаза — перед глазами наконец ясная, чёткая картина. Ясная и чёткая — мрачная и серая. Он выпрямляется, утирает рукавом хлынувшую носом кровь грязным рукавом. До ушей доносятся тихие перешептывания. Он оборачивается. За спиной люди. В большинстве своём женщины и дети. Бледные и в полнейшем ужасе. Твангсте опускает взгляд ниже. Держат оружие — не каждый, через человека или двух. Сколько было, на всех не хватало. Фольксштурм. Буквально пушечное мясо. Иначе их назвать было нельзя, как бы не хотелось — кем ещё считало правительство этих людей, бросив их против слаженной вражеской армии практически с голыми руками и отсутствием военной подготовки. И, кажется, уже сильнейшей армии. Кёнигсберг цыкает — выхватывает винтовку у какого-то мальца и шатающейся походкой идёт к окну дома. — Einen Tag wie ein Toter ausfallen und zum Leben erwachen. Jeder hätte eine solche Standhaftigkeit. Ein wahrer Segen. Благословение. Вильгельм криво усмехается, настраивая прицел. Щёлкает предохранителем. Такое благословение он бы назвал проклятьем.

***

Солнечный летний день. Вперёд бежит девчушка. Ещё совсем ребёнок. Белокурая, голубоглазая, раскрасневшаяся от бега. Кидает взгляд на Вильгельма, грязного и окровавленного, но не пугается. Заливается радостным, звонким смехом, прикрывая лицо ладошками. Подбегает к нему — не очень близко, и протягивает ему руку. Кёнигсберг устало смотрит на неё. В глазах ребёнка непоколебимая уверенность и ни капли страха. Твангсте на мгновение выдавливает из себя жалкое подобие улыбки и тянет руку в ответ. Едва касается её тонких пальцев... Выстрел. Девчонкв медленно падает траву. Обагряет зелень яркой, красной кровью. Пару раз дёргается, пока, наконец, не затихает. Вильгельм так и замирает с протянутой рукой. —Добей его, он уже в агонии. Солнечный летний день в мгновении ока испаряется. Кёнигсберг моргает. Раз, два. Поднимает мутный взгляд. Сразу цепляется за гимнастёрки. Усмехается. Советские. Грудь пронзает штык винтовки — ошибки быть не может, это уже не первый штык за эти два дня. Или три? Или уже месяц? Он хочет рассмеяться. Однако вместо смеха в горле бурлит кровь. Он поворачивает руку — та, оказывается, всё ещё тянулась вперёд — и смотрит на неё, словно она ему не принадлежала. Слышит треск, который сопровождается острой болью — по руке прилетает приклад, переламывая руку в области предплечья.

***

Победить. Он ведь в очередной раз просыпается — значит, ещё не всё. Значит, ещё не всё потеряно, хотя бы один дом ещё стоит. Получается, ещё есть за что биться. Ещё пока не всё. Надо только лишь победить, и кошмар закончится. Кёнигсберг себя одергивает. Нет. Забыть про себя. Победить было делом принципа. Не ради себя. Не во имя чертовой идеологии. Нет. Совсем нет. Победить, как колыбель прусского милитаризма, его вековая цитадель. Как чёрный город Европы. Как центр фашисткого мракобесия. Чтобы показать, что бывает, когда раскидываешься такими громкими словами и незаслуженными титулами. Чтобы доказать, что они правы, что он есть великая неприступная крепость, а не просто городишка возле Балтики, который можно просто так взять и оскорбить. Который можно просто так взять. Защитить своё честное имя от позора. Сохранить свою славу. В очередной раз подтвердить статус своей неприступности. Только вот... Люди бежали. Бежали мимо него. Назад, в глубь города. Прочь от Красной Армии. И, что-то подсказывало, что они не хотели. Не хотели больше ни сражаться, ни защищать, ни отвоёвывать. Только сохранять — сохранять свои короткие жизни. Городов много, а их жизнь единственная и терять, хоронить её здесь они точно не хотели. Они сдавались — поднимали руки, махали белыми тряпками. Любой тканью, что попадала под руку. Сначала форт за фортом, а теперь здесь — улица за улицей, дом за домом. Неприступная крепость, которую взяли за четыре дня. Хах. Оксюморон? Парадокс? Абсурд? Его собственные защитники ведь и начали сдаваться именно по этой причине — потеряли веру в его неприступность. Хотя, в начале штурма защищали его с остервенением, с надеждой, что смогут отстоять свой город. Он чувствует, как по нему бьёт пулемётная очередь. Как по тому ребёнку. Он падает — сначала на колени, потом на горящую от снарядов и крови землю. Даже рук не успевает выставить, просто утыкается лицом в вывернутые из дороги камни. Он хмурится — единственное, на что хватает сил. Какой ребёнок? Что за глупость подкинул распаленный смертью мозг? Или он был... Мысли перебивают — по ещё совсем тёплому телу проходят. Топчатся, словно его там и вовсе не было. Разговоры... Слова, голоса, ругань — они раздаются отовсюду. Смешались в один большой котёл, смешалоюись настолько, что невозможно было разобрать, свои это или чужие. Хотя... Какая ему уже разница? Вильгельм, кажется, усмехается этой мысли и выдыхает. С губ слетает очередной последний вздох. Про титулы, в особенности данные советской пропагандой, приходится забыть. У него титул теперь только один — плацдарм для дальнейшего наступления на Германию. Дорога на Берлин.

***

Шум внезапно становится звенящей тишиной. Тишина, однако грохочет ещё сильнее чем советская артподготовка в первый день штурма. Кто-то отчаянно тормошит его за руку. Он даже благодарен этому кому-то — это не даёт окончательно провалиться в забытье. Помогает думать, помогает существовать в этом мире, а не где-то за его пределами. Ничего не слышно. Он щуриться, снова хватаясь за мысль. Как за спасительную соломинку. Потерял слух? Или просто снова умер, из-за того что голову снесло гранатой. Он открывает глаза. Чуть поворачивает голову — немного неестественно закидывается набок, однако человека рядом это, кажется, не пугает. Не пугают ни кровь, ни взрывы, ни руины, ни трупы вокруг. Пугает только то, что это не пугает не просто человека, а ребёнка. — Sag mir, wo ist meine Mutter, wenn sie zurückkommt? Sag es mir, sag es mir! Мальчишка бьётся в истерике. Неистово дёргает Вильгельма за руку, кричит, плачет и снова трясёт его, цепляясь за ненавистную форму, что-то крича про обещание солдат защищать их. Кёнигсберг молчит, безучастно смотря на него, и лишь пожимает плечами. Отвечать не было сил. Да и вряд ли он сейчас способен на что-то, кроме клокочущего хрипа. — Warum lebst du noch? Du hättest für andere sterben sollen, im Namen unseres Landes! Ребёнок осыпает его ударами. Совсем незаметными — это ведь совсем ничто по сравнению со смертью. С каждой из них. Мгновение и ребёнок бежит от нового прилёта артиллерии. Бежит ровно до того, пока тело не превращается в решето: попал под пулемётную очередь. Советскую, германскую — непонятно. Да и уже неважно. Человека это не вернёт. Кёнигсберг невольно содрогается. Он становится свидетелем подобного не первый раз, однако прошибает каждый раз, как в первый. Он бы и сам рад оказаться там, под пулемётной очередью. Но не может. Без толку, всё равно встанет. Снова. К сожалению. Если, конечно, сам город не сравняют с землёй.

***

Его тормошат снова. Он просыпается, судорожно оглядывается по сторонам — того ребёнка рядом нет. Он переводит пустой взгляд вперёд — маленькое бездыханное тело лежит всё там же. На щеках чувствуется влага. Видимо, отключился, когда в голову прилетела очередная пуля. Тянется к лицу, порываясь стереть стекающую ручейками кровь. Грубо проводит грязными пальцами по коже и раскрывает ладонь перед собой. Озадаченно смотрит на неё. Крови не было. Но грязь размылась. Словно водой. Он трет пальцы между собой, размазывая смоченную грязь. Это галлюцинации от боли. —Вильгельм! Надо просто поспать. —Вильгельм! Поспать, чтобы мозг снова смог переварить это. —Вильгельм! Желательно без его участия. Где-то раздался взрыв, отчего, кажется, содрогнулась вся земля, а стены за спиной задрожали. —Вильгельм! Карандаш в руке переламывается пополам. Он просыпается снова. Не так, как до этого — сейчас и дыхание при себе и сердце, хоть и стучит, как после бега, но стучит. Значит, он жив... Вроде? Смотрит на руку. Между пальцами зажат обломок карандаша. На коленях газета с раскрытым кроссвордом. Газета от чужой руки слетает на пол. Твангсте растерянно смотрит вперёд, когда его ладони сгребают в охапку, а перед ним садится Гриша. — Что случилось? — его голос дрожит, в глазах нескрываемое беспокойство. — Я на десять минут вышел, прихожу, а ты здесь... Ещё и... — он недоговаривает, лишь тянется к его лицу, мягко стирая мокрую дорожку от слезы. Он глубоко вдыхает. Видимо, решает успокоиться сам. — Что ты видел? — тихо спрашивает он и садится рядом, поглаживая плечи Твангсте. — Расскажи, может... — Я не хочу. Потом. Позже, пожалуйста, — шёпотом бормочет Калининград и прикрывает лицо руками: голос спирает, а шею сдавливает поднявшийся в горле ком. — Хорошо, — кивает Волжский и сгребает его в объятия, прижимая к себе содрогающегося Вильгельма. — Я здесь, здесь.