Глава I
9 января 2025 г., 13:06
Обычный дождливый вечер, что пропах сыростью наступившей осени.
На календаре красовался октябрь, второй месяц золотой поры. Ниже, будто невзначай, выведены слова: «Второе число. День недели — вторник».
Был ли в самом деле этот вечер обычным?
***
Дождь тарабанил по оконному стеклу. Стучался внутрь, но никто не открывал. Должно быть, нежеланный гость. И очень настойчивый, — одиннадцатый час, а он продолжает стучать. В такое время, как и любой здравомыслящий человек, Леонид оставался дома. Наслаждался контрастом спокойствия и тепла, пока на улице гремела буря. Непогода совсем не расстраивала ученого. В четырех родных стенах он всегда мог найти для себя занятие — от банальных компьютерных игр до открытия новой математической формулы, что еще не раз будет ломать умы следующим поколениям. Однако сейчас Лосев занимался более приземленной деятельностью. Читал любимые книги. Пожалуй, догадаться, какую именно литераратуру предпочитал Леонид, было совсем не трудно. Если вам сразу же пришли в голову учебники по физике или математике, то поздравляю — вы практически угадали. «Общая и экспериментальная физика» Барсегова и «Методы исследования в экспериментальной физике» Биричева. Не то, чтобы ученый подзабыл основы царицы наук; какие-то важные аксиомы или теоремы. Скорее наоборот, он помнил каждое слово и каждую точку в этих двух тяжелых — во всех смыслах — книгах. Дело обстояло в другом. Леониду нравилось вспоминать те счастливые годы, когда он впервые открыл страницы и прошелся неопытным взглядом по тексту. Тогда, еще будучи каким-то школьником, он заявлял самому себе, что никогда не сможет выучить даже названия параграфов оттуда. Годы шли. Гранит науки грызся. Какая ирония! Сейчас ученый знает куда больше информации, чем вложено в эти две книжонки. Казалось, выкинь старый хлам — к чему теперь хранить эти ненужные пособия? Но Лосев не спешил этого делать. Рука не поднималось. Какое-то приятное чувство наполняло сердце ученого, стоило его изумрудному взгляду пройтись по паре строк. Это была радость. Леонид понимал абсолютно все написанное, будто обращался не к бездушной бумаге, а к авторам этих научных трудов. Ученый настолько увлекся чтением, что зеленый чай и вкусненькие бутерброды уже успели соскучиться по вниманию; остыть. Сколько еще времени Лосев провел за своим письменным столом? Неизвестно. Он бы и сам не смог честно ответить на этот вопрос, так как совсем потерялся в реальности. Чтение поглотило ученого с головой, который лишь изредка отвлекался на записи своих собственных мыслей по поводу прочитанного. Все они изливались в темно-красный блокнот, немного потрепанный от частого использования. Именно в нем Леонид хранил большую часть своих гениальныех идей и наблюдений за очередными экспериментами. Правда сказать, все было написано в крайней спешке. Некоторые буквы были едва различимы, слова наезжали друг на друга, а предложения скакали по строкам. Наверное, даже сам горе-писатель не смог бы через неделю другую разобрать этот ужасный почерк. Как будто лось копытом писал. Усложняло все и то, что на одном листе блокнота могли непростительно близко расположиться и формула нахождения площади круга, и снешной анекдот про улитку в баре. То был абсолютный хаос; пережиток прошлого, когда молодого Лосева все знали только уличным хулиганом и драчливым забиякой. Идиллия с книгами и блокнотом могла бы продолжиться до самой ночи, как вдруг послышался стук в дверь. Ученый вздрогнул от неожиданности. Кто это может быть? Леонид сидел, не решаясь встать со стула. На мгновение задумавшись, он все таки решил проигнорировать звук. Мало ли, совсем засиделся перед оставшим чаем. Время уже позднее, вот и мерещется порой всякое. С кем такое может не произойти? Однако отчетливый стук в дверь повторился громче, а потом к нему добавился и мужской голос с немецким акцентом. Такое просто так послышаться уж явно не могло. Ученый был готов узнать этот голос из тысячи — природой заложенная некая грубость, низкий тембр и стойкое ощущение прокуренности. И это Леонид молчал об особенностях самой речи, когда она время от времени переходила на иностранный язык. Сначала Леонид терпеть не мог этот голос с хрипцой. Он казался ему слишком шумным, нахадьным. Немецкие слова противно резали уши, а от неправильных окончаний хотелось потерять слух. Но со временем ученый настолько свыкся с этими особенностями, что, пожалуй, их и вовсе не замечал. Более того. От этих "Ja-ja" и "Das ist gut" в сердце начинало что-то трепетать. Лосева тянуло к обладателю немецкого языка, хотя он уже давно пытался подавить в себе непонятные ощущения, что заставляли смущаться от каждого взгляда механика. И если рдеющий румянец на веснувчатом лице ученого был не настолько заметен, частый-частый пульс выдавал свое сумашедствие. В художественной литературе он не раз сталкивался с подобным описанием, но каждый раз упорно отрицал любовь. "Феноменально, влюбиться, как полный идиот, в своего лучшего друга! Ну уж нет. Любовь — это дурацкая реакция в организме... в моем возрасте уже никто не верит в эти бредни. Тем более с мужчиной; тем более, когда я старше своего коллегу аж на двенадцать лет! И бабочке понятно, что это что-то иное. Но вот что? К другим в Ромашковой Долине я не испытываю подобного. Может, особая привязанность? Симпатия? О Боже, мне срочно требуется книга по психологии." – Есть кто дома? - снова повторил за дверью Отто, ожидая ответа и вновь стуча в деревянную дверь. – Да-да, есть. Входите! - не отрываясь от книг, громко ответил на вопрос друга Леонид. Немец вошел в дом, осторожно стряхнул капли дождя с зонта и положил сушиться возле теплой батареи. Он так давно и часто ходил в гости к Леониду, что совершенно не смущался, когда сам хозяин дома занимался своими делами. Такая привелегия, доказывающая особое доверие между двумя людьми. Вполне комфортные отношения, которые так не хотелось рушить. Что-то внутри Лосева горько перевернулось и затихло. Изобретатель вытер грязные ботинки об тряпку на пороге. Выцветшая ткань была аккуратно сложена прямоугольником, не давая гостям пачкать пол. Отто подошел к стулу, за которым сидел ученый. – Ты меня простить за поздний визит... - начал говорить механик, положив свою бледную, от уличного холода, руку на чужое плечо, — Просто забыть взять наш чертеж. Надеюсь, ich тебя nein побеспокоить... От куртки, насквозь пропахшую машинным маслом и ржавчиной, теперь несло и сыростью погоды за окном. – Ну что же вы, друг мой забывчивый, - ответил на это Лосев, отвлекаясь от книг и бутербродов, – я всегда рад Вас здесь видеть. И не не только видеть... кхм. "Он такой красивый. Эти синие глаза, смотрящие глубоко в душу. Это прекрасное лицо с изящными чертами. Этот острый 'птичий' нос. Эти руки и длинные пальцы, запачканные машинным маслом. Вот бы почувствовать их... черт! О чем я вообще думаю?" – Обычно ich очин пунктуальность. Очен пунктуалин... - попытался выговорить немец и отвел взгляд на стену. Там висели часы, показывающие почти три часа ночи. — Уже думать, что du уже давно спать... всё таки уже есть почти drei. – В... вы правы, друг мой наблюдательный, - от лишних мыслей сбилось дыхание, а рука на плече добивала ученого. – Но сегодня на меня напала такая бессонница, что я решил немного почитать... – Кlar. Читать полезно, но за здоровьем нада следийт. - немного помолчав, механик продолжил и спросил - А ты не видеть мой чертеж? – Ах, чертеж!.. - почесав голову, астроном стал думать, где последний раз видел расчерченный лист в своём доме, — Вероятно, он лежит на том столике. И Леонид показал рукой на соседний стол. На его поверхности были, сложенные в особом порядке (тупо разбросаны), различные бумаги. – Danke. - Шварц подошел к указанному предмету мебели. Забытый, но очень нужный, чертеж двигателя ожидал одного из своих создателей, чтобы наконец воплотиться в жизнь. Априори Отто с соавторством Леонида общим трудом высчитывали высоту и длину всех деталей. Тонкая, тяжелая работа. Иностранец уже хотел взять то, за чем пришел, как взгляд упал на смятый в ком листок, который одиноко валялся на полу. Видимо, Лосев хотел кинуть в мусорку, но промахнулся. В пару шагах находилась мусорная корзина с бумажными "снежками" и обрезками. Отто уверенным движением поднял исписанный листок с пола и хотел закончить начатое — окончательно выкинуть мусор, но... Пиннекер слишком часто мог видеть то, как астроном беспощадно выкидывает гениальные мысли из блокнота для заметок. "Может..." Любопытство взяло вверх. Парень развернул скомканный листок. В нем было написано прописью: "Встретuвшuсь с ваmu потерял я покоū... Если честно, то с вами сердце бьётся ежечасно... "Прuзнаться бы в чувствах"-в мыслях мелькало пороū, Но ваm это будет не важно... Yведомленuе, язык морзе – я y прuема. Но, к моему сожаленuю, это не от Вас. Зналu бы Вы, как мне больно Осознавать, что нет вместе нас. Снова погружаюсь я в мечтанья... По щеке течет грустu слеза... Мне нужно лuшь от вас лишь немножечко внuманья, Но это всего лишь мечта..." В доме Леонида Лосева царило мёртвое молчание. Дождь окончил свой концерт, а ветер наконец-то улегся спать. Лишь старые часы время от времени тикали в библиотеке-доме, нарушая ложное спокойствие. Шварц сложил листок пополам в два раза и положил его в карман. Иногда казалось, что в карманах инженера бездонное пространство. В них терялось очень много нужных и ненужных вещей; а разобрать их все на полки-коробки было непосильной задачей — всё некогда, да некогда. В голове сплошная каша. Вопросы крутятся в голове механика, словно неисправные шестиренки. Почему-то Пиннекер ни разу не усомнился, что это сочинение не какого-то поэта, а самого Лосева. Зачеркнутые рифмы, а то и строки, очень правдиво объясняли это предположение. К этому добавить еще и обращение на "Вы", которое постоянно использует ученым, вне зависимости от возраста и близости собеседника. Все точно сходится. – Ich verlasse das Haus... То ист... идти, уже поздний ночь. - от странного волнения немец даже перешел на свой родной язык, запнувшись в первом слове. – Да-да. Хороших снов, мой дорогой друг. - обернулся Леонид и встал из-за письменного стола. Он совсем не заметил небольшой оплошности в словах. — Может, Вас проводить? – Nein, danke. Я сам дойти. - отрезал Отто. – Не хотеть тебя тревожить. – Что Вы, что Вы! Мне не сложно. - стал уверять ученый, подходя к вешалке со своими дождевиком и шапкой. – Nein-nein. Там дождь. Тебе идти потом назад. – Уже прошел... Может, тогда переночуете у меня? - предложил ученый. – Я хотеть доделать то изобретений. Не успевать по график. - пояснил свою торопливость Отто. – Мой дорогой друг, Вы хотя бы высыпаетесь? Нельзя же столько безотрывно работать, поберегите здоровье! – Ja-ja, ich знать. Говорить мне тот, кто сам сидеть за книгой или компьютер до утра. - подметил изобретатель. – Ну, знаете ли... поэтому и "говорить" Вам. – Я уходить, Gute Nacht! - попрощался Пиннекер и вышел из дома. – И Вам! - и Леонид закрыл за ночным гостем дверь. Немец этого не видел, но Лосев еще пару минут стоял у закрытой двери. Почему-то глубоко в душе не хотелось отпускать Отто. Хотелось, чтобы Он был всегда рядом... такой уютный.***
Ромашковая Долина. Май. В это прекрасное время года здесь воистину прекрасная флора, которую редко можно где встретить. Ну, разве только в каких-нибудь книжках, которые в последнее время так мало читают. На цветущем лужке пестрили во всю красу нежные цветы, аромат которых был не менее прекрасным. Полевые цветы имели особую искренность. Легкий ветерок иногда поднимал и бросал травинки, листочки, словно играясь. Солнце тепло и приветливо дарило лучи на сей пейзаж. Охлаждающую тень давал одинокий клен. На одной из его ветвей висели старые качели. Сколько парочек качались на них в обнимку, наблюдая за восходящим светилом? Пестрые бабочки кружились в вальсе, который мы никогда не сможем понять. Лосев любил этих сказочных созданий и даже когда-то в детстве мечтал стать ей. Но прекрасные насекомые точно также не видят своих крыльев и не осознают полную красоту себя. А кто-нибудь подойдет, залюбуется. Может, даже оставит снимок на память, радостно вспоминая ту фотоохоту. А может и попытается робко коснуться ее крыла или поймать в банку, чтобы оставить ее у себя, для красоты. Конечно, это ужасное варварство. Зачем такое хрупкое существо держать в неволе ради собственной прихоти? Поэтому особо чуткий человек будет приходить в то же самое место еще долгое время и ловить вдохновение, искренне желая бабочке такого же счастья, какое она подарило одним своим взмахом крыла. Как же похоже на наш человеческий мир... Но речь сегодня не об этом. Это ведь всего лишь фанфик с недетскими метками по детскому мультику, верно? И вот под этим великолепием природы Леонид и Отто стоят напротив друг друга в очаровании. Ученый одет в легкую рубашку молочного цвета и темные шорты до колена. Пиннекер — в белую футболку и черные брюки, классический вариант современного джельтельмена. Но это всего лишь детали, они не играют большой роли. Прямо сейчас разыграется драма, куда интереснее цвета их одежды. Сердце сладко трепетает в груди. Еще секунда, и... Расстояние между двумя парнями молниеносно сокращается. Нежное касание губ. Поцелуй. Такой сладкий. Касание. Такое долгожданное. Обоим не верится в происходящее. Бабочки в животе с восторгом залепетали. Как приятно ощущать чужое тепло... И вот на этом прекрасном моменте сон влюбленного резко обрывается. Громко и неприятно гремел на весь дом старый будильник, лежаший на письменном столе. А клавиатура, лежащая рядом, угрожала вот-вот упасть на пол. Возможно, и разбиться. "Опять заснул за компьютером, - пролетела мысль в туманном разуме ученого. - Бррр... И что за нелепый сон? Просто абсурд!" Сердце Леонида укололо. Пусть он и обманывал себя долгое время, чувства не хотели поддаваться самовнушению. После ночного визита Отто куда-то пропал листок со стихом. Будь проклята эта неловкость, из-за которой столько мук! Ученый точно помнил, что заветная бумажка со стихами не успела долететь до корзины с прочим мусором. Точно помнил, как в голове промелькнуло "потом подниму, перепишу и после этого действа — выкину". Память никогда не подводила ученого. Лосев помнил наизусть даты, названия и прочее. А что было вчера — уж подавно. Тем более, неровным беглым почерком в записной книжке было отмечено: "17:50, переписать завтра, лежит у корзины". Куда же делся тот листок? В такие моменты Лосев всем умом хотел верить в домовых или приведений. Но зачем умершему на том свете нужны любовные терзания? Интересно читать про чужие страдания? Тогда классические произведения русской литературы в помощь. И все же... стих не находился. Леонид искал и в шкафу, и под диваном, и на столе, и даже в мусорке. Пусто. Списать пропажу на сверхъестественное? Хах. Ученый считал это глупостью, несмотря на то, что верил в НЛО и смотрел новые выпуски Рен-ТВ каждую субботу. Единственное объяснение — вчерашний гость нашел письмо без отправки. Наверняка, изобретатель прочитает то признание в любви, все поймет и... отвернется. Перестанет дружить, общаться, ходить в гости. Может, даже начнет ненавидить и презирать за ориентацию, вкусы, слепую любовь. Смириться и принять такую потерю достаточно трудно, почти невозможно. Он мог сказать, что не расстроен. Что может обойтись без Пиннекера. Но кого бы он обманул? На словах одно, а внутри — целая буря. Такое ужасное ощущение... Аж хочется плакать, как малый ребенок, что потерял маму в большом потоке города. Или даже умереть. Из-за этого Лосев перестал навещать друга. Больно видеть того, кого ты любишь, а он тебя — ну, вряд ли. Поэтому ученый закрылся в себе и долгое время не выходил из дома. Хотелось спать и больше ни о чем не думать, ведь все мысли тянули в глубокий омут саморазрушения. Увы, но жизнь — это совсем не сказка со счасливым концом. Счастья в этом мире можно ждать целую вечность... и все равно не дождаться. Остается лишь делать вид и повторять себе, что все хорошо. Все оставшиеся годы скрывать истинные чувства под маской. И не дай Бог, кто-то близкий догадается, что в твоей душе бушующий шторм. А что же происходило у самого объекта вожделения? Отто ощущал какие-то чувства, но еще далекие до любви... Найдя тот самый листок, наш знакомый немец был в растерянности. Кому адресовалось признание в любви? Ему? Нет. Скорее, кто-нибудь другой. Скорее, какая-нибудь другая. Пиннекер ни разу не интересовался какой пол нравится Лосеву, но по умолчанию записал в гетеро. Пиннекер решил лучшим решением отложить этот эпизод. Если ученый захочет поделиться своими любовными переживаниями - сам сделает это. Отто не любил сильно настаивать. Дни шли. Обычно немец хотя бы раз в неделю заходил к Леониду спросить что-то по чертежам, посоветоваться (хотя с каждым визитом это становилось вторым планом, лишь предлогом провести время с другом), если не впадал в депрессию по непослушной железке. Сейчас у изобретателя не выходило создавать новую машину. Не то, чтобы не сходились шестиренки или цифры в расчете. Просто вроде хочется смастерить новую вещь, а на деле... не знаешь, к чему приступить в первую очередь. И в конце тяжелых дум уже совсем-совсем ничего не хочется. Наступает апатия. Подобное состояние души у Отто давно не было. Хорошо бы навестить Лосева. Однако всё откладовалось и откладовалось на потом.
