прямо там, где нас оставили

Панси называла его жертвой обстоятельств. Теодор периодически бросал фразы, что все действия Драко бесполезны. Он мог бы сказать тоже самое и про слова, но вот загвоздка — Драко не разговаривает. Блейз загадочно молчал, но осуждающий взгляд говорил сам за себя. Драко не мог. Драко просыпался в поту и чувствовал, что если закроет глаза, то снова увидит мертвые-мертвые-мертвые тела, и красные-красные-красные глаза и бродил по школе, прежде чем — в лучшем случае Слагхорн — кто-нибудь не натыкался на него и не отправлял в комнату, угрожая отработкой. Драко ненавидел красный. Он любил зеленый. у Драко рвало крышу, он царапал руки до крови — красный-красный-красный — мылся в кипятке, закрывал темную метку бинтами и дергался, когда казалось, что та начинает гореть, фоновой сопровождающей музыкой была рыдающая Панси с просьбами прекратить. Драко безучастно целовал Панси в лоб и говорил, что не может, потому что чувствует на себе взгляд-взгляд-взгляд. Панси рыдала только сильнее — дождевые капли, бьющиеся об воду. — Я хочу прыгнуть с астрономический башни, — сказал он Тео, пока они сидели в теплице — много зеленого. — Прыгай. Я скажу Панси, что ты уехал, — Тео — молоток, Драко — битое стекло, смысла бить нет, но зачем-то пытается. — Она не глупая, не поверит. — Было лучше, когда ты молчал. Если Панси опять заревет, то я сломаю тебе нос, — героическое обещание. Нос Тео в итоге сломал, но обошлось в конечном счете без прыжков. Просто Панси решила спросить: сильно ли ему больно, а Драко ответил, что ему всегда больно. Панси сама виновата в том, что задает ранящие вопросы. Тео виноват в том, что ранится, стоит увидеть слезы Панси. Он не думает, что жесток — ложь ранила бы Панси сильнее, чем правда. Драко стал хуже в своих преследованиях Поттера — Поттер знал, что Драко следует за ним, но почему-то не возражал, да и ноги сломать не порывался, так что Драко продолжал, хотя Уизли злобно морщился — ему не понять, взаимная одержимость — это их нормальное взаимодействие, лучшая концепция всех времен, превосходящая остальные отношения. Иногда он нагло садился за гриффиндорский стол — Поттер окидывал остальных взглядом-предупреждением, что, как бы да, этот будет сидеть тут, и это не обсуждается — чтобы быть ближе-ближе-ближе, Драко касался ногами чужих ботинок и окончательно успокаивался, чувствуя на себе зеленый-зеленый-зеленый цвет. Со временем Поттер сам начал искать Малфоя. Малфой в первый раз радовался так сильно, что от поднявшегося давления у него пошла носом кровь, но красный не тревожил так сильно, как раньше. Он хотел слиться с Гарри, тогда бы им не приходилось расставаться, не приходилось искать друг друга, не приходилось бояться по одиночке. — Все плохо, — сказал Гарри. Драко кивнул и задумался, когда было хорошо, когда он не видел красный, не видел мертвых. Получалась нехорошая четная цифра — четные цифры ему не нравились. Как-то вечером, сидя впритык у озера, наблюдая за игрищами огромного кальмара, Гарри поцеловал Драко. Драко был не против. Драко — это о разбитом зеркале, плакучей иве, забытом зимой открытом окне, пыльных книгах по зельеварению, обмороженных конечностях. Гарри — о прыжке под воду, оставленной любимой игрушке на детской площадке, первой любви, несбыточной мечте, попытках сбежать. — Меня тошнит от всего этого, — и было неважно, кто это сказал. — Меня тоже, — как и то, кто ответил. Все это — об одном. Может, он тоже хотел слиться, чтобы не было страшно. Драко не против тошноты, если тошнит их вместе.