у тебя глаза красивые

– У тебя глаза красивые, – внезапно произнес Джисон, забираясь на старое, но все еще удивительно крепкое, кресло с ногами, и накрываясь плотнее выделенным им с Хенджином пледом. От внезапного заявления Хван невольно закашлялся – шампанское пошло носом, совсем не эстетично заструившись по верхней губе. – Чего, блять? – Хенджин глупо моргал, а вся мозговая деятельность, что и так была притуплена изрядным количеством выпитого, совсем застопорилась. – Я говорю, что у тебя глаза красивые, – Джисон затушил хабарик в импровизированной пепельнице, которой служила старая банка из-под консервов, и потянулся к Хенджину, чтобы вытереть липкую и сладко пахнущую влагу с лица. – Да, ты, вообще, весь красивый – пиздец. Хенджин молчал, пытался переварить только что услышанное, и безостановочно моргал. Внутри себя он уже давно умер, потом возродился, потом снова умер и так по кругу, как белка в колесе мчались его сумбурные мысли. Белка была и перед ним – красивая, кстати, тоже. – И ты красивый, – протолкнув слова через глотку, сумев разлепить слипшиеся от шампанского губы, Хенджин поймал Джисона за запястье, не давая отодвинуться. А потом, без лишних размусоливаний, облизнул чужие пальцы, проведя языком между средним и указательным. Во рту закислило от смеси дрянного пойла и табака. Но Хван даже не поморщился. – Ни-ху-я-се-бе, – шумно и через нос выдохнул Хан, отрываясь от созерцания чрезвычайно пошлой картины, и переводя взгляд на чужие, те самые красивые, глаза. – Это что сейчас было?.. – За салфетками в падлу идти, – откинувшись на стенку за спиной, Хенджин накинул на недавно остриженную голову капюшон от худака, и продолжил смотреть на Джисона. Теперь была его очередь зависать. – Я тебе нравлюсь? Нравился Хенджин Джисону?.. Хан отвис, сумев взять свое относительно трезвое сознание в метафорические руки, и открыл рот для ответа. Тут же захлопнув его. Хотелось сказать так много, что, наверное, этими словами можно было бы затопить весь континент. Джисон хотел сказать: ты не нравишься мне, я влюблен в тебя. Влюблен в то, как ты смеешься – то как гиена пришибленная, то чайка, у которой приступ неврастении. Я влюблен в то, как ты маньячно зависаешь перед пустым холстом, пока краска стекает по твоим рукам, потому что ты слишком сильно сжал тюбик, что опять забыл закрыть. Я совершенно без ума от того, как ты танцуешь. Твои движения вводит меня в состояние транса, гипноза, хлеще, чем цыганки на привокзальной площади. Ты трахаешь воздух, а я представляю, что меня. Я люблю все твои родинки – по ним можно составлять карту моих предпочтительных первых поцелуев на твоем теле. Тебя бы я нашел с закрытыми глазами даже на концерте Тэйлор Свифт, хотя мы оба ее не любим, и вряд ли бы там оказались. Я хочу, чтобы ты слушал мои дрянные песни, записанные на коленке на сипяще-хрипящий микрофон с помойки, и знал, что все это о тебе. – Нравишься, – просипел Хан, но взгляда не отвел. – А я… я тебе нравлюсь? – Джисон трясся от ебучего холода, шмыгал носом, потому что они выходили покурить на пять минут минут сорок назад. И даже плед уже не спасал. Но возвращаться сейчас в набитую битком квартиру пьяных студентов, не получив ответа – было не вариком. Хван промычал в ответ, поднимая задумчивый взгляд к потолку, и задумался. Нравился ли Хан Хвану?.. Не-а. Он был в него влюблен. Язык чесался, чтобы прям тут и сейчас, путаясь в буквах и словах, понятиях и терминах, объяснить, во что именно. В то, как Джисон пел – Хван хотел бы поставить под каждую мелодию, даже если это невнятный бубнеж. В руки, что перебирали струны потертой по бокам акустики, и делали это так нежно, что Хвану хотелось подставить свои ребра, мол, на – они лучше подходят под твои руки. В ту нелепость, которая шла бок о бок с Ханом, но удивительно хорошо уживалась с природной харизмой, от которой подкашивались колени. Они еще, кстати, подкашивались от внешнего вида – Хан для Хвана был буквально самым ебейшим красавчиком на районе – его хотелось написать. Хвану очень хотелось сказать: я хочу с тобой на море, я хочу с тобой одну бутылку красного полусухого, чтобы убедиться, что мы его одинаково ненавидим, и я хочу… –...поцеловать тебя, – Хван ответил на вопрос Джисона не словами – взглядом и действием. Губы, посиневшие у обоих от мороза, соприкоснулись, и тепло тут же ринулось нарезать круги – дыхание одного согревало другого. Они не один раз делили одну сигарету на двоих, одну бутылку пива, они давно целовались непрямо. Но вот так?.. Без языков, без звенящей в морозном воздухе пошлости, просто, как признание – кмон, мы друг другу нравимся, пиздец, как сильно. – Нравишься. Ты мне нравишься, Джисон, – согревая чужие губы своим дыханием, засовывая чужие ладони в карман своего худака, сплетая тем же пальцы, и соприкасаясь лбами, Хван улыбался. Пусть немного пьяно, но то от взаимности чувств, конечно же. – А там снег идет, – Хан перебрался ближе, устраиваясь на коленках Хвана, и теперь грея ладони на его шее под капюшоном. – Охуенно. Как и ты. – Согласен. – Э, вы, голубые голубки, жопы еще не отморозили? – Краснощекий Чонин с треском открыл дверь балкона, высунулся наполовину, сверкая лисьей улыбкой. – Наша квир-тусовка без вас не кажется полной. Поднимайтесь, в тепле пососетесь, мы там как раз – второй ящик с бухлом вытащили. Хан переглянулся с Хваном, они вдвоем что-то друг другу телепатически отправили, а потом согласно кивнули – романтика это хорошо, но халявное бухло в новогоднюю ночь лишним не будет. – Эй, Джи… Мы же теперь… – Вместе, детка. Мы встречаемся, ты мой парень, у нас отношения, да-да-да, – Хан поднялся, согласно закивав в подтверждение своих слов, едва попадая зубом на зуб. И не успел очухаться, как его уже поймали в объятия, прижимаясь со спины, и заставили идти вперед. – Охуенно. Значит ночуем у меня. – Я у стенки. – Ты на мне. – Охуенно.