Устал

Он напоминал разбитую вазочку. Некогда красивейший предмет декора, а теперь расколотый из-за чьих-то опрометчивых шалостей на мелкие куски, испорченный, пришедший в негодность. А острые края больших осколков теперь могут поцарапать или оставить порез на руках того, кто вздумает их коснуться. А раньше, верно, вазочку можно было долго-долго трогать, водя кончиками по глянцевой глади глазури и не боясь ничего. Всё портится под дурным влиянием. И разве ж это вина несчастной вазы? Разве виновата она в том, что стала грудой осколков? — Оставь меня в покое, блять! Просто оставь в покое! Нахуй. Не трогай меня, — Эдвин поджимает под грудь ноги, став похожим на гаргулью, восседающую на крыше старинного замка. Он однимает себя за колени и роняет куда-то туда прозрачные и чистые слёзы. Прожил он уже достаточно лет, чтобы стать относительно взвешенным и взрослым человеком, но, кажется, никак не избавиться от той части его личности, что так и осталась несчастным маленьким мальчиком, который скрывает свои слабости за грубыми выражениями и пытается тем самым просто отгавкаться и защититься. Это срыв. — Никто мне не нужен. Я блять и сам со всем справлюсь прекрасно. Отъебись. Иди нахуй! — как бы он ни старался замаскировать за этими словами усталость и боль, а не получается. Захлестнуло. И разлилось. Как наполненнвй до краёв бокал вина на тонкой ножке, который кто-то небрежно зацепил широким рукавом. Дэвид шумно выдыхает через нос. Он мог бы, конечно, поступить так, как в подобных случаях поступают люди исходя из любви к самим себе и эгоистичных побуждений: уйти. Уйти, а перед тем обидеться на то, что его без особых на то причин грубо послали, хотя он ничего такого не сделал. Но Теннант так не делает. Потому что зрит в корень. И видит не просто текущую ситуацию, не просто картинку происходящего в настоящем времени, а нечто свыше этого, нечто намного шире. Дэвид подходит сзади и на свой страх и риск обнимает, накрывая своими большими и тёплыми ладонями предплечья. Эдвин стискивает зубы и обречённо скулит, пытаясь отпихнуть от себя, надеясь искренне на то, что Дэвид как раз поступит, как всегда поступали другик люди. Просто уйдет и оставит с этой истерикой, дав время прийти в себя, чтобы потом извиниться за свой срыв, за грубости и маты и забыть об этой ситуации. Но Дэвид не поступает как тот, кто мог бы на подобное обидеться. Он не тот, кто в очень трудный и тяжелый момент для своего партнера будет пытаться переключить внимание на свои чувства. — Отстань! Отстань! Уйди! Оставь меня в покое! Ну пожалуйста... — Эдвин задыхается в истерике, барахтаясь бессмысленно в руках партнёра, а его последние слова могут свидетельствовать лишь о том, что он боится самого себя. Он боится наговорить лишнего. Ему плохо, он не контролирует язык, он может обидеть только сильнее. Он не хочет этого делать. Дэвид молчит и не сдвигается с места, показав всю твердость намеренья быть рядом. Он готов стерпеть и оскорбления, и удары. Только бы не оставлять в одиночестве того, кого он любит. Любит безусловно. Не только когда Эдвин хороший и ласковый партнёр. Но и когда он разбитая к чертям собачьим ваза, режущая руки острыми краями до крови. В конце концов, если никто не прикоснется к осколкам и не искалечит пальцы, разве сможет ваза склеиться сама по себе? Эдвин пытается вырваться, спустив босые ноги на пол и сделав несколько странных телодвижений, только бы убежать куда-нибудь, скрыв истерику и слезы в потаённом углу, скрыв свои позор и стыд, не позволив Дэвиду в это лезть. Но крепкая хватка не позволяет дать дёру. Приходится громко завывать в этих объятиях, как собака, у которой умер хозяин, которая изо всех сил рвет свою глотку от накрывшей внезапно тоски и отчаяния. И здесь не надо разбираться в причинах такого состояния на самом деле. Потому что их, как таковых, нет. Они абстрактны, а не конкретны. Их множество. И все они по отдельности не значат ничего, но в совокупности ударяя по всему существу Эдвина, привели к мощнейшему срыву. В этой ситуации всё, что требуется — крепкие объятия и молчание. Дэвид знает, что что бы он не сказал — всё это будет излишне. Потому выбирает захлопнуть варежку и аккуратно гладить дрожащие руки партнёра, хоть тот и пытается уйти от прикосновений. Дэвид не боится переборщить, не боится, что его присутствие будет лишним. Он прекрасно знает Эдвина. Уже довольно давно. И знает, как тому нужно, чтобы не оставляли и не бросали. Как бы он не рвался спрятаться от всего мира, а оставаться одному на самом деле он боится больше всего на свете. — Ненавижу тебя, — бубнит Эд сам себе под нос, тяжко и обречённо всхлипнув. Щёки горят от стыда слез, сердце трепещет, боль, как тяжелый наркотик из разряда героина, разливается по венам, заставляя чуть ли не в узел скрутиться от невыносимой ломоты, бегущей по костям потусторонними вибрациями. Против этой боли нет лекарств, в отличии от физической. Эту можно лишь пережить. Перетерпеть, переждать, переплакать, переистерить. Пройти сквозь неё. Принять. Только через это можно достичь временного покоя. Только так эта волна стихнет. Если от неё не бежать, а позволить ей накрыть с головой, вымокнуть от неё насквозь. Эдвин изнуренно и устало наклоняется вперёд, продолжая громко плакать. Его стенания рвут душу на куски, если уж быть честным. Но Дэвид героически не подает никаких признаков того, что ему больно это слышать. Он эмпат ещё тот. Но рациональное зерно разума вещает, что все в порядке и громкие слёзы, в сущности, это почти то же, что и громкий смех. Это просто сильный всплеск. И нужно позволить Эдвину быть в этом состоянии, а не пытаться вытащить его насильно из пучины печали. Дэвид крепко держит его тело, не давая соскользнуть со стула. Когда Эдвин крепко зажимает ладонями глаза, старший подхватывает его поудобнее под подмышками, проведя пальцами по рёбрам через ткань домашней футболки и целуя при этом в макушку сухими губами. Он так и остается в этом положении, зарыв нос в грязные волосы Эдди, которые пахнут уже не шампунем, а просто им. Его естественный запах тела. Не противный, не сладкий, не душистый, не соленый. Просто запах. — Я хочу под плед. Отпусти меня, — голос становится уже менее агрессивным, но остается требовательным и усталым, измученным, изнурённым. Эдвин еле-еле находит в своем разуме хоть одну причину уйти с кухни. Ему просто нужно прилечь и зарыться в мягкую ткань пледа, чтобы, возможно, пореветь примерно с пол часа, а потом выпасть в крепкий сон, где его уже вряд ли что-то будет тревожить. — Пойдем вместе, — это просто констатация факта. Не вопрос, не уточнение, а именно твердое утверждение. Дэвид хватает его на руки, не смотря на оказываемое ленивое и обессиленное сопротивление. Подхватывает одной рукой под коленками, а другой поперёк спины и невозмутимо поднимает, чтобы отнести на диван. Эдвин слабо лупит его кулаком по груди и что-то шипит неразборчивое сквозь сжатые зубы в знак протеста. Уже чисто из упрямства. Чтобы не показать, что он сдался и раскис от ласки. Хотя так и есть. И теперь он уже больше плачет от того, как чувства его переполняют. Чувства к Дэвиду. — Зачем так делать? — бормочет он через пол минуты, оказавшись в любимом пледе наконец. Через все тело бежит дрожь и мурашки. А сердце щимит, от чего слезы не перестают литься. Он слишком долго копил всё в себе. — Я хочу быть рядом. Даже когда тебе плохо, — Дэвид пожимает плечами, сжимая крепко накрепко чужие ладони в своих. Он стоит на коленях рядом с диваном, а Эдди, укутавшись по самый нос, сворачивается на нем в клубок и дрожит осиновым листом. Еще один сухой поцелуй тонких губ ложится на лоб, пока соленые слезы продолжают неконтролируемо стекать по лицу младшего. Брови его изгибаются, губы поджимаются, как у маленького мальчика, а глаза приобретают какую-то щенячью трогательность. — Я люблю тебя. Любого. И я всегда буду рядом, что бы не происходило, — Дэвид не рассчитывает на благодарности сейчас, потому что видит, как Эд измучен. Он выплачет остатки эмоций, а потом на время уйдет в апатию, потому что внутри ничего не останется. Он даже при большом желании не сможет дать ничего в ответ. И Дэвид спокоен на счет этого. Потому что остается с ним не ради благодарностей и признания его героем. Вообще нет. Эдвин утыкается носом подушку и ещё что-то бормочет о том, что он сам может со всем справиться и ему не нужна никакая помощь. А Дэвид молча слушает. Но всё равно не уходит. Его ни одна сила не способна сдвинуть с места и заставить хоть на метр отдалиться сейчас от Эда. Пока тот не уснёт и не засопит, старший от него ни на шаг. Это нужно просто пережить. И желательно вместе. А завтра будет легче. Наверное.