Те, кто сеял ветер

Центр Минратоса своими роскошными мраморными храмами, театрами и окружавшими их прохладными скверами ничем не напоминал узкие зловонные улочки, скученные в тени городских стен. Церо растерянно осмотрелась, укутываясь в покрывало. Не смотря на холод Плуитаниса, солнце над Империей полыхало зенитом. Празднование Урталиса сотрясало город до основания. Церо растерянно озиралась и сконфуженно извинялась за отдавленные ноги. Сначала она попала на демонстрацию военных трофеев - под этим тевинтерцы подразумевали силой отнятые у 'варваров’ произведения искусства и оружие. На соседней улице толпа с открытыми ртами разглядывала диковинных зверей. Церо проходила мимо запертой в тесной клетке громадной птицы с длинной шеей и мускулистыми ногами, мимо большой, пятнистой и тяжело дышащей когда-то белой кошки со смятой местами бурой шерстью и огромной обезьяны в тугом ошейнике со спутанной рыжей шерстью и стеклянным взглядом. Она старалась не смотреть им в глаза. Обогнув гигантский Храм Разикале, Церо увидела венчавшую фонтан обсидианово-чёрную статую дракона, изображённого за миг до поднятия в воздух. Фонтан находился в центре площади, для праздника заставленной столами с бесплатной едой для низких сословий. Тут же были и танцы. Казалось, Минратос совсем не волновало, что треть его империи горит. Она всё никак не могла его найти. Сопорати, лаэтаны и либерати в нарядных накидках и покрывалах сновали между столов, смеялись и выкрикивали тосты, провожая зиму. Церо очень захотелось остаться одной в тишине и заснуть. Вместо этого она обошла площадь и вышла к красивому павильону из красного мрамора посреди бурно цветущего, не смотря на самое начало весны, парка. Внутри всё здание, казалось, состояло из разноцветного стекла, растений и колонн. У каждой из них в окружении аудиторий разных размеров выступали поэты, играли музыканты или представляли свои картины художники. Их одеяния, акцент и цвет кожи выдавали в них выходцев из совершенно разных уголков Тевинтера. Зрители были не только сопорати - изредка можно было увидеть разодетых в шелка и драгоценности альтусов в окружении слуг и витязей, однако их было немного - большинство высокородных семей сейчас старались не выходить за пределы своих усиленно охраняемых имений. Между посетителями сновали храмовые рабы с поручениями. Церо незаметно последовала за одним из них. Они прошли мимо толпы, рукоплескавшей художнику с кожей цвета тикового дерева, и вскоре раб подошёл к худощавому человеческому мужчине, одетому в красивую тогу высокопоставленного храмового раба. Тот на него за что-то накричал и послал прочь. Церо несколько раз вдохнула и выдохнула, расправила покрывало и в очередной раз осмотрела свои одежды. Хоть её единственное выходное платье выглядело едва ли лучше одеяний храмовых рабов, а украшений на ней не было совсем, одежда здесь была не главным. Девушка тряхнула головой и позволила сизым прядям - единственной по-настоящему красивой черте своей в остальном бледной болезненной наружности - спадать по спине и плечам. Это, как научила её госпожа Киссея ещё в Коринусе, было частью имперского этикета: завитые и убранные украшениями волосы были знаком альтусов, воительницы стриглись, сопорати и вольноотпущенницы заплетали волосы в косы или укрывали их покрывалами, рабынь иногда брили; распущенные же волосы были знаком женщины, принадлежавшей одной лишь себе - меретрикс и проституток (Церо пока не совсем улавливала разницу между ними), некоторых наёмниц и женщин искусства. «Госпожа, - запутавшаяся Церо спросила как-то, - как же различать их между собой?» Госпожа Киссея рассмеялась: «Между ними нередко очень маленькая разница.» Это воспоминание ранило даже спустя годы. Церо подошла к мужчине неторопливо и с прямой спиной. - Ты распорядитель выступлений свободных поэтов? - Говорила она спокойно, стараясь смотреть ему в глаза. Хотя по происхождению она была сопорати, Церо росла и воспитывалась в доме альтуса. Через пару ударов сердца мужчина оторвался от чтения записки и скептически осмотрел её с головы до ног, остановившись на бугорках на груди, но не на сжатом в белеющих костяшках свитке. - Ты посыльная? Неприятный тон и ещё более неприятный взгляд выбили из неё всю смелось, что она собирала всё путешествие из Каринуса. - Н-нет, я… Он фыркнул. - Значит, бродяжка. У меня нет на это времени, убирайся! Проделать весь этот путь в сердце Тевинтера, чтобы тебя развернули у самого порога!.. Церо не могла заставить себя выговорить ни слова. - Клемеон! - Оба развернулись. Это был художник, которого Церо видела ранее. - Я закончил и убрал инструменты. Место свободно… - Тут он заметил бледную Церо с дрожащей нижней губой. - Какие-то проблемы, госпожа? - Обратился он к ней, улыбнувшись. Доброе лицо вкупе с улыбкой помогли девушке перебороть робость. Распорядитель нетерпеливо махнул на неё рукой. - Не обращай на неё внимания, Иопад, она уже уходит! Тебе помочь добраться до особняка? Церо умоляюще взглянула на художника. Если она не попадёт на выступление сейчас, следующий шанс ей представится лишь в Андоралис, и демоны знают, чем ей зарабатывать на жизнь эти несколько месяцев… - У меня есть рекомендация от госпожи Киссеи Пульхерии из Каринуса, - Церо потупилась, но продолжить не решилась. Молодой человек задумчиво взглянул на свиток в её руке. - Могу я?.. Перехватив свой свёрток и осторожно приняв у неё свиток, молодой человек провел пальцем по знаку семьи госпожи Киссеи, скрепляющему свиток. - Оттиск настоящий, я знаю, - кивнул он, дружелюбно взглянув на Церо, и повернулся к распорядителю, протянув письмо, - Клемеон, взгляни, пожалуйста. Мужчина вырвал письмо, резко развернулся и исчез в розовом брюхе одной из построек, оставив Церо и молодого человека наедине. Теперь у неё была возможность рассмотреть его получше: певучий акцент и небольшая худощавая фигура выдавали в нём выходца из восточных окраин Тевинтера, а глаза наводили на мысли о бездомном щенке. - Не бойся, - подбодрил он девушку, облокачиваясь на цветущую глицинию, - с ним так всегда: немного побрюзжит и пустит на вступление. Моё имя Иопад. - Я Церо, - улыбнулась она своим сандалиям. Вокруг толкались люди, но никто не обращал на них внимания. Ветерок с моря оделся в ароматы распустившихся цветов. - Я видела портрет, который вы нарисовали. Очень талантливо. Это ваш патрон? Иопад задумчиво кивнул и прикусил губу. - Он даёт мне кров, пищу и инструменты для работы, а взамен я посвящаю ему все свои работы. - Он быстро на неё взглянул и сменил тему. - У тебя интересный говор. Откуда ты, госпожа? Церо не пришлось лгать - Клемеон, наконец, вынырнул из тьмы здания. - Пойдёшь туда, - он указал на одно из плеч павильона, - там выступают артисты без патронов. - У Церо на радостях стало трудно дышать. - Всё, что ты рассказываешь, должно быть исключительно на тевене. И надо ли мне напоминать, что богохульство в этот священный день жестоко карается? - Ему не надо было. - Когда взойдёт Сатина, твоё выступление заканчивается. - Спасибо! Девушка махнула Иопаду и побежала в указанный павильон. Времени оставалось немного. Когда она, наконец, нашла свободное место, вокруг него уже собралось несколько сопорати. Она вгляделась в их лица, бросила быстрый взгляд на рабов, украдкой подглядывающих за ней, и глубоко вдохнула.

На троне-северном сияньи,

В зелёных сполохов лучах

Жемчужная царица ночи,

Целуя светом сосен рощи,

Плывёт неспешно в небесах.

Это была простенькая поэма про Луну, безответно влюблённую в Солнце. Мимо проходили люди и остановилась не на долго. Оканчивалась поэма так:

И спит царица так века,

И ветер ей печально плачет,

И снится встреча ей одна,

Как Солнце с ней созвездья гасит.

В ночнеющем воздухе шёпот смешался с прохладой. Никто не аплодировал, не кидал цветы - люди просто стояли и слушали, то приходя, то уходя. На следующий день павильон был отдан под магические соревнования. Утро Церо провела на лекции философов, слушая учёного Вираниона - он представлял новую теорему, - после полудня она отправилась в театр на «Каллиадну». Вечером же, когда Луна всходила с одного края земли, а Сатина - с другого, свободные жители Минратоса образовали великую человеческую реку и отправились в Храм Уртамиэля на жертвоприношение. Церо понимала, что иногда раздумья и выбор занимают у потенциальных патронов дни и недели, понимала она и то, что в Каринусе наперебой восхищаться людьми искусства было признаком образования и хорошим тоном, в отличие от Минратуса, где любое публичное выражение чувств считалось вульгарным. Наконец, в Каринусе она была подопечной жены магистра, и её творчество нравилось гостям госпожи Киссеи независимо от их желания… И всё же ей было страшно. Толпа вылилась на Главную Площадь с семью статуями драконов из семи видов мрамора в семи разных позах. В центре возвышался украшенный помост с тремя тронами, вырезанными прямо из драконьих черепов, перед ним находился неглубокий бассейн с расписанными заклинаниями и покрытыми чарами стенками. В центре восседал мужчина в плаще с настолько длинными полами, что они спадали с помоста, и все были расшиты золотом, а на голове у него красовался высокий убор из золота и янтаря. По бокам от него сидели два мага: один в чёрных одеяниях, другой - в тоге военного. Вперед вышел глашатай и, стукнув церемониальным посохом три раза, начал речь. Его голос, усиленный магией, гремел над собравшимися. - Верховный Жрец Уртемиэля, Архитектор Мастерских Красоты!.. Толпа восторженно заверещала. Церо уныло похлопала, чтобы не выглядеть подозрительно. - Первый среди магистров, Защитник Империи и отец Неромениана, Архонт Санор!.. Люди вокруг Церо продолжали мучить её уши своим ором. Глашатай набрал в грудь воздух. - Почётный гость празднества, Мелхор из рода… Толпа взревела ещё громче. - …умфатор Герцинии, бич мятежников, эльфов и планасенцев! В этот раз Церо не стала хлопать. Главный Жрец, сияющий золотом, встал со своего трона и поднял руку в тевинтерском приветствии. Толпа ответила тем же. - Империя! - Воззвал он, когда голоса на площади чуть утихли. - Мы молимся Богу-Дракону Красоты каждый день, каждый день приносим ему дары во всех уголках мира. Но в этот священный для Империи день наши молитвы жарче, наши жертвы - ценнее. Вознесём же наши голоса Уртемиэлю! При этих словах к помосту вывели семь эльфов, семь прекраснейших дев и юношей, каких рабовладельцы смогли отыскать на своих рынках, и поставили их перед бассейном. Жрец принял из рук аколита золотой нож, пока рабов поставили на колени. Он подошёл к первому и одним точным движением перерезал ему горло. Юноша упал, его кровь окропила высеченные на бассейне слова, заставив их голодно заблестеть. Архонт и военачальник просто смотрели со своих высоких мест. За первым эльфом пошёл второй и третий. Жрец умел обращаться с ножом. Четвертой была девушка с золотыми волосами. Жрец встал сбоку от неё, чтобы её жизнь утекла сразу в бассейн, так что Церо увидела, как та подняла взгляд на мага, её губы зашевелились, но Церо поняла, что это не мольба о милосердии. Архитектор отшатнулся, двое на тронах начали подниматься со своих мест, но недостаточно быстро, чтобы помешать эльфийке вскочить на ноги и пнуть служителя Уртемиэля в бассейн. Последствием стала одна из самых зрелищных кончин, виденных Минратусом. Жрец неуклюже вскинул руки и шлёпнулся в бассейн, но вместо того, чтобы просто потешно плюхнуться задом и замарать одежды кровью рабов, он заревел и вспыхнул синим огнём. Церо никогда не слышала, чтобы человек так кричал. Зрители наконец проснулись, и тональность их криков сменилась с радости предвкушения на панический ужас. Люди убегали с площади, толкая и сбивая друг друга. Началась жуткая давка. Искажённые лица мелькали перед Церо, ей стало трудно дышать. Как она выбралась с площади, Церо не помнила. Как она узнала уже под вечер, вернувшись в постоялый двор, где она сняла постель, главной жертвой стал даже не Архитектор Мастерских Красоты, а Архонт Санор. Церо выслушала рассказы о драке между представителями верховной и нижней палат Сената, о беспорядках на улицах и разрастанием мятежа рабов в Планасене, на юге, а также о десятках погибших в давке на Главной Площади и не могла не разглядеть в этом плохой знак от Богов. И конечно, как не чудовищно было всё происходящее, всё же оставался факт того, что все эти захватывающие новости не оставят её потенциальным патронам времени подумать поэтессе из Каринуса. Но на утро следующего дня она получила записку. Посыльный доставил её в центр города, в изумительное имение с видом на море, и привёл в кабинет, уставленный свитками и магическими артефактами. За столом сидела молодая смуглая женщина в вишнёвом шёлке и с золотыми украшениями в волосах и ушах. Пока раб представлял её как Серенеи из рода Иридриос, женщина читала письмо, что Церо за два дня до этого отдала храмовому распорядителю. - Церо, значит, - протянула альтус медленно, - варварское имечко, в прочем, под стать народу… По крайней мере, у неё был приятный акцент. Церо не ответила - она просто не знала, что. Та всмотрелась в лицо поэтессе и ухмыльнулась. - Киссея пишет, у тебя есть талант. Значительный, должно быть, раз она решилась воспитывать у себя ребёнка-сопорати, да ещё и из Эмериуса… Дело было не в таланте, но исправлять её сопорати из Эмериуса не посчитала нужным. Серенеи из рода Иридриос смотрела на неё со скукой на лице. - Ты немая? Девушка поняла, что не видела её среди слушателей на своём выступлении, а значит, аристократка пригласила её… демоны знают, зачем, но Церо остро чувствовала, что тратит время впустую. - Да, - ляпнула она. - Очаровательно. Сразу видно - поэтесса. Буду откровенна с тобой, Церо из Эмериуса - я пытаюсь найти хоть одну причину взять тебя к себе. Пока что получается плохо. Расскажи мне, что ли, стих? Теперь она уже откровенно смеялась. Церо покачала головой. - Ах, точно, ты же немая… Церо надоело. - А смысл, госпожа? - Смысл в том, - тон её изменился. Этого тона боялся каждый, кто не был альтусом и не мог защититься от их могущества, - что дать тебе кров и возможность писать во славу нашей семьи меня попросила моя тётка. - Письмо вспыхнуло прямо у неё в руках и рассыпалось в пепел. - На мой взгляд, все поэты и художники не более чем паразиты. Однако, я очень хочу сделать ей этот подарок. - Она всмотрелась Церо в глаза. - Итак, что ты пишешь? Девушка слегка растерялась. Как объяснить человеку, далёкому от искусства, зачем нужны поэты? - Я сочинила несколько песен, пару трагедий, но больше всего я пишу поэмы. - Вот как… И о чём же? - Чаще всего о… - Церо помедлила, - о природе, о звёздах. О духах и магии. Последнее поэтесса упомянула, помня, как аристократы любят подобные темы. Та опёрла подбородок на сложенные пальцы и осмотрела Церо с головы до ног. - Жильё и одежду я тебе предоставлю - не хочу, чтобы моё имя связывали с лохмотьями, что в колониях носят сопорати. Пока ты живёшь под моим кровом, ты не будешь дерзить никому, кто выше тебя, а все свои сочинения посвящать будешь исключительно мне и моему роду. Церо хотела поблагодарить её и уверить в том, что так всё и будет, но от волнения издала лишь душераздирающий кашель. - Ах да, - хитро улыбнулась её новоиспеченная патронесса, - с этим я тоже помогу.