Снеговик

      Для Сынмина каждое Рождество, встреченное в родительском доме, всегда начиналось с одного и того же.       «Не смей трогать вещи на полке».       Маленький Мини, катая по полу грузовичок, глядел на расставленные над телевизором штуки и задавался вопросом: почему нельзя именно сегодня, если в остальное время родители позволяли таскать по дому пузатые фигурки божков и рассматривать красивый снежный шар, доставшийся по наследству от бабушки. Но этот вопрос всегда терялся среди предпраздничной суеты, шумных споров взрослых и сладостного предвкушения чуда.       — Не смей трогать вещи на полке, — вздыхает повзрослевший Сынмин и смахивает пыль с деревянных макушек статуэток.       Родителей нет уже несколько лет, но он послушно исполняет их указания, звучащие эхом в голове. Нельзя сказать, что он трогает фигурки в другое время — господину Киму нет особого дела до этих безделушек за взрослыми заботами и ежедневной рутиной, но именно на Рождество он не прикасается к ним осознанно.       За спиной одинокая квартира, телевизор монотонно бубнит, мигая экраном, пока какая-то рождественская передача сменяется рекламой и обратно, а Сынмин смотрит стеклянным взглядом на полупустую бутылку шампанского в своей руке. В голове навязчиво крутится: «Я так больше не могу».       Признаться, он даже не был удивлён, когда Хёнджин накануне вечером обречённо прошептал это и ушёл собирать вещи. Им было сложно: яркий, творческий, шумный Хван постоянно пытался вывести прагматичного и спокойного Кима на эмоции. Звонкий смех, томный шёпот, злобный крик, отчаянные слёзы — всё это было в арсенале Хёнджина, но мало что достигало своей цели, оставляя Сынмина в состоянии покоя. Он любил Хвана искренне, но какой-то своей, тихой любовью. Даже удивительно, что они прожили вместе столько лет, не дотянув до очередного совместного Рождества лишь один день.       — Я так больше не могу... Ты больше похож на снеговика... чем на человека... — монотонным шёпотом повторяет он чужие слова и залпом опрокидывает в себя остатки шампанского.        Взгляд цепляется за снежный шар над телевизором, и Сынмин поднимается с места, доставая игрушку. Сейчас родительские запреты кажутся глупостью. Такой же, как этот глупый снеговик, улыбающийся сквозь крошку взметнувшихся глупых снежинок.       — Глупости, — нетрезво бормочет Сынмин и встряхивает шар посильнее, заставляя фигурку скрыться в кратковременной метели.       Через белое марево он успевает заметить буквы, на которые почему-то раньше не обращал внимания — они мелкие, прячутся у основания снеговика и едва заметны на снежном фоне. Сынмину стоит труда разглядеть их все, встряхивая шар то так, то сяк, но спустя пару минут он озадаченно хмурит брови и бормочет под нос:       — Разбей, чтобы всё исправить.       Предложение соблазнительное, хоть и совершенно нелепое: как разбитый сувенир, так трепетно хранившийся ранее, исправит то, что он – бесчувственный чурбан?        Даже когда Хёнджин собирался, Сынмин ничего не сделал, лишь стоял на пороге комнаты и молча наблюдал за торопливыми и дёргаными движениями чужих рук, складывающих футболки, рубашки, бельё. Ему правда хотелось остановить Хвана, но слова словно застревали в горле, не давая полноценно вдохнуть. Сынмину казалось, что вдохни он поглубже, и внутри что-то треснет, польётся через край, а позволить себе этого он никогда не мог: маленький Мини был очень удобным ребёнком, практически не беспокоя родителей слезами и криками, так чего ему, господину Киму теперь что-то менять?       — Разбей, — снова бормочет он и ставит шар на стол, грузно опускаясь на диван.       Случайно задетая бутылка со звонким стуком валится на бок и укатывается куда-то в сторону, заставляя его обречённо простонать — убирать её катастрофически лень, но педантичное стремление к порядку перевешивает, и Ким, не глядя, тянется под столик, натыкаясь на карандаш. Простая находка заставляет сползти на пол и слепо уставиться на остро заточенный грифель.       Сколько он помнил их совместную жизнь с Хёнджином — всегда недовольно вздыхал, находя чужие карандаши и кисти то в кровати, то в шкафу с одеждой, то среди столовых приборов. Всегда ворчал и возвращал владельцу, получая звонкий поцелуй то в щёку, то в нос, то в губы.       — Спасибо! Это мой любимый! — Хван очаровательно смеялся и поддевал деревянным кончиком подбородок Сынмина, переходя на шутливый шёпот. — И ты, кстати, тоже.       Ким замечал, что у Хёнджина все карандаши любимые, на что тот парировал:       — Зато ты такой один, — и лез целоваться.       Сынмин ворчал, но в ответ целовал ещё трепетнее, обхватывая льнущего за лаской парня горячими ладонями по рёбрам.       Сейчас, под бубнёж телевизора, Сынмин думает о том, сколько карандашей могло остаться в квартире после Хвана. Вряд ли тот забрал их все, он ведь не мог уйти всерьёз.        — Не мог ведь? — переспрашивает он сам у себя и, махнув рукой на бутылку, принимается рыскать под диванными подушками, чтобы, ничего не найдя спустя несколько минут, ошарашенно поднять голову. — Или мог?       Почему-то понимание настигает только сейчас: Хёнджин ушёл.        Его Хённи — ушёл.       Не веря этому, Сынмин кидается в спальню и вытряхивает весь шкаф наружу, переворачивает матрас и подушки, гремит ящиками стола, но не находит ни одного карандаша, ни одной кисти. Как не находит их и на кухне, в ванной и прихожей. Он собирается было спуститься на парковку и проверить под сидениями машины, как замечает снежный шар, одиноко стоящий на столике в гостиной, больше похожей на поле боя, чем на жилую комнату. Опьянённый, растерянный мозг не подкидывает идеи лучше, кроме как кинуться к безделушке и швырнуть её о стену, жмурясь от осколков, разлетающихся по сторонам.       Когда Сынмин, оглушённый грохотом, невообразимо громким для такой маленькой штуки, наконец открывает глаза, комната вокруг оказывается в полном порядке: ни тебе раскиданных вещей, ни разворошённого дивана, даже бутылка, и та, сиротливо стоит у столика. Лишь снежный шар, разбитый и разлитый, лежит грудой осколков у дальней стены.       — Но я хотел исправить не это! — отчаянно вскрикивает он и кидается в спальню, в глубине души надеясь, что странное волшебство сработало и сейчас там обнаружится Хёнджин, но его встречает лишь полный порядок и оглушительная тишина.       — Дурак… — шепчет он и плетётся на кухню за совком и тряпкой.       Среди поблёскивающих в свете телевизора осколков Сынмин находит пластиковую плашку с надписью. Та оказывается чуть длиннее, чем он разглядел в первый раз: «Разбей, чтобы всё исправить, когда не справляешься сам». И эти слова, насколько простые, настолько же и непонятные, крутятся в его голове, пока он пытается собрать стекляшки и пластик, пока с недовольным ворчанием снимает с тряпки пенопластовые шарики. Те такие крохотные и непослушные, что в какой-то момент он не выдерживает и швыряет тряпку в мусорное ведро, решая, что дальше справится сам. И только по локоть измазавшись в какой-то непонятной жидкости, Сынмин понимает: это то, с чем справится он сам.        Сам уберёт разбитый шар.       Сам исправит то, что разбилось между ними с Хёнджином.       Он хватает телефон мокрыми руками, скользит пальцами по экрану, прижимает телефон к уху и ждёт пару невыносимо долгих гудков.       — Хённи! Хённи! Ты меня слышишь? — он кричит в трубку, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы.        Сынмин шмыгает носом и, дождавшись тихого «Да…», радостно смеётся во весь голос.       — Я такой дурак, Хённи! Я так тебя люблю!! — Сынмину плевать, что его крик разбудит соседей. — Я не снеговик, Хённи! Я тебя люблю! Прости меня!!       Он сидит на полу, рукавом лонгслива трёт нос и мокрые щёки, когда слышит в ответ тихое и улыбчивое:       — Наконец ты растаял, Мини...