Один правильный выбор

Холодный ноябрьский ветер пронизывал, проникая под тонкую старую куртку и вызывая мурашки при каждом дуновении. Путь от школы до дома был неблизким, но необходимость заставляла его уже десять лет ходить по одной и той же протоптанной через лес тропинке. Мрачные тонкие ветви деревьев торчали в разные стороны, пугая своими зловещими тенями и смыкаясь над головой, словно намереваясь схватить, утащить и спрятать в самой непроглядной чаще леса, куда не заходят даже собаки. «Умру — никто и искать не будет», — в очередной раз промелькнула мысль в голове Арсения, сопровождая его каждый раз, когда он пересекал тёмную и загадочную местность, покрытую тайнами, которые никому не суждено разгадать. Что-то мелькнуло и исчезло в темноте деревьев. Арсений ускорил шаг и незаметно для себя испуганно сглотнул. Покинув лес, он наконец-то вышел на знакомую дорогу к посёлку, с облегчением увидев свет единственного фонаря. Лампочка горела тёплым, но неярким светом, мигая каждые несколько минут, словно говоря: «Я сейчас погасну. Поспеши домой, иначе темнота поглотит тебя и оставит лишь рожки да ножки!». Дом Поповых был на окраине посёлка, и старшеклассник всегда проклинал своего отца за такое расположение участка, хотя и понимал, что в Советском Союзе большего ожидать, наверное, не стоило, особенно после его распада два года назад. Всем тогда выдавали жильё, которое было, и все были довольны. Ночь медленно приближалась, обещая страшную и мрачную судьбу любому, кто не окажется в доме до 21:00. На запястье Арсения никогда не было часов, как и у 90% других граждан тоже, но он всегда точно знал, что по четвергам возвращается из школы к 18:00, когда глубокая темнота неосвещённых улиц опускается на посёлок, завораживая и одновременно вызывая смертельный страх, заставляя ускорить шаг. В начале учебного года Арсений подумал, что ходить по тропинке через лес не так уж и опасно, подумал, что уже «вырос из этого детского сада», но как только темнеть стало раньше, он изменил своё мнение. Арсений обернулся на едва слышный шум позади себя, словно кто-то крался за ним в ночи, словно ночь только и ждала, когда он ослабит бдительность, чтобы спрятаться в темноте сибирского непроходимого леса. Он ускорился, периодически оглядываясь, и быстрым шагом, почти бегом, добрался до знакомого и казавшегося безопасным забора. Арсений хотел сказать про свой дом: «Островок любви в этом опасном мире», но любви на этом островке не было, а по ощущениям Попова, иногда было даже опаснее, чем на улице поздней ночью. А поздней ночью на улице было очень опасно. Арсений наступил в глубокий сугроб недавно выпавшего снега, промочив ноги до колен и мгновенно замёрзнув от пронизывающего холода. Он ещё раз обернулся на лес вдалеке, просто чтобы успокоить свой внутренний страх: никто не схватит его, пока он выбирается из тяжёлой снежной ловушки. Ветви деревьев угрожающе качнулись. Рывком открыл калитку и широким шагом переступил порог, загребая снег обувью. А подняв взгляд на дом, увидел несколько больших сумок, но летящий снег не дал разглядеть содержимое. Насторожился. Арсений медленно делал шаг за шагом, всё больше промокая и всё больше замерзая, пробираясь по запутанным тропинкам из снега. Сквозь свистящий ноябрьский ветер доносились женские всхлипы, сливаясь с ветром и становясь слышимыми только на грани восприятия, словно это были галлюцинации от непрекращающегося шума. Ноги проваливались в сугробах, как в зыбучих песках. «Откуда такие сугробы в начале ноября?!» — пронеслось в мыслях Арсения. С трудом добравшись до двери дома, он увидел не обычное крыльцо, засыпанное снегом, а разбросанные вещи, которые под тяжестью снега падали, рассыпаясь по двору и уносясь ветром, и его плачущую мать, стоящую на коленях перед дверью. Та громко рыдала, глядя на дверь, и время от времени говорила: «За что ты нас так, Серёжа?» или жалостливое: «Я всё тебе прощу!». Не то чтобы Арсений никогда не видел свою мать в слезах, даже наоборот — в последнее время такое случалось настолько часто, что даже не удивляло. Но сейчас всё же что-то было не так. Что-то гложило парня изнутри, не давая спустить всё на уже ставшие обыденными ссоры с отцом. В следующий же момент его словно током ударило от одной только мысли. Он замер и на мгновение забыл обо всём. И о метели забыл, и о сугробах, в которых вяз и жаловался всего минуту назад, и о ледяном ветре. Вся его жизнь пронеслась перед глазами, когда он осознал, что разбросанные вещи и мать на коленях перед дверью — это не сон. «Нет, такого не могло произойти», — пронеслось в его голове. Он перевёл взгляд с матери на сумки и обратно. Арсений с ужасом сглотнул. Он сделал быстрый вдох, и воздух, обжигая лёгкие, проник в его грудь. Адреналин хлынул в кровь, заставляя Попова придумывать оправдания и давать себе ложные надежды. «Нет, это просто отец разозлился, вот и всё. Через пять минут уже будем внутри», — думал он, но тут же в голове возникали другие мысли: «Не будем». В голове каша из мыслей и чувств, приправленная страхом. Рукав его осенней куртки неестественно потянулся вниз, вырывая подростка из внутренней бури. Переведя взгляд вниз, он увидел свою младшую сестру, охваченную не меньшим страхом. — Ксюша… — Арсений почувствовал облегчение, вдруг поняв, что он не один — мать была охвачена горем и, казалось, не видела ничего, кроме двери, и не слышала собственные истошные крики. Шестилетней девочке сейчас ещё хуже, чем ему, на её фоне шестнадцатилетний Попов должен был быть эмоционально устойчивым. Хотя бы ради неё. Её заплаканные, большие и по-детски наивные глаза испуганно смотрели на него снизу вверх. — Мама плачет и ничего мне не говорит. Мне страшно… Тут холодно. Сеня, всё будет хорошо? Арсений судорожно и почти инстинктивно кивнул, дрожащим голосом отвечая и радуясь, что она в силу возраста ещё не слышит неуверенность в его словах: — Всё будет хорошо, — и положил ладонь на голову, не прикрытую шапкой, гладя её по бархатистым волосам где-то в районе затылка пару секунд, прежде чем, не раздумывая, стянуть с себя шапку и надеть на сестру. «Чтобы не замёрзла». Он повторил свои слова тише, словно для самого себя, уводя взгляд на всё также закрытую изнутри дверь: — Всё будет хорошо… Его собственный голос отдался эхом от черепной коробки изнутри несколько раз. Верил ли он сам? Скорее, он надеялся на лучшее, а узнать худшее был ещё не готов. Но оно настигло его само, вместе с разрывающимся от страданий голосом матери, обращённым ко всем и ни к кому одновременно, когда она упала лбом в порог и раздалась задыхающимися рыданиями: — Выгнал родненьких, оой-ёй-ёй… Два слова окатили его, как ведро холодной воды на голову, ошарашив и введя в оцепенение. Теперь нашлось подтверждение его страху, его самому страшному кошмару. Тому, чего он боялся, и тем, чем ему угрожали с самого детства — остаться на улице. Дрожь пробрала его до самых внутренностей. Маленькая ладонь Ксюши упала в руку Арсения. Кинув на неё взгляд, она всё так же с надеждой глядела на него, как будто он был в силе решить это, как и решал всё для неё раньше: прятал в своей спальне, пока родители громко ругались на кухне; играл во всевозможные игры, пока был дома и не занят, зная, что ни мама, ни отец этим заниматься ни за что не станут, и многое другое, что он делал для неё. «Она смышлёная, сама поймёт, как жить.» — снисходительно всегда говорили родители, когда разговор доходил до неё, из-за чего старшего брата практически трясло от раздражения. Он сжал её пальцы в своих и почти ободряюще повторил, смотря в её голубые глаза, заставляя поверить ему, как она делала всегда, даже если сейчас он сам себе не верил: — Всё будет хорошо, — сказал он Ксюше и, едва касаясь плеча матери, его ладонь скатилась с мокрого свитера. Она вздрогнула и дёрнула головой, красные от слёз глаза впились в сына, а сжатые в ниточку губы родительницы заговорили сами собой, хватая его двумя руками за ладонь в отчаянии. — Нету у нас дома больше, сыночек… Он сглотнул. Метель била острым снегом по щекам, а слова мамы резали по сердцу. Его единственная взрослая фигура рядом, обеспечивающая ему безопасность, стояла перед ним на коленях и открыто говорила, что на этом их песенка спета. От этой мысли в горле Арсения пересохло, а всё внутри замерло от осознания предстоящего будущего. Арсений не был даже совершеннолетним, но понимал всё, о чём говорили взрослые: распад Советского Союза, произошедший почти два года назад, ударил по всей стране одновременно. Экономика развалилась почти сразу, на полках пропала еда. Прошло уже почти два года, на дворе ноябрь 1993, но еды всё не прибавилось; съестное теперь хранили под кассами и выдавали только знакомым знакомых, отчего гибло большое количество людей. Еды не хватало, каждый день сопровождался пустым желудком, изредка наполняемым горбушкой, хотя и та доставалась раз через раз. Тогда же Арсений вычитал в газете отца о краже близ стоящего завода с угрозами расправы прежним владельцам. Отец на эту статью покачал головой, а Арсений тактично промолчал, будто не зная об этой истории из первых уст от самого преступника — дядя Андрей с гордостью рассказывал это племяннику: «Смотри, Арсений, теперь я при деньгах», но Арсения мало волновали эти горделивые речи родственника, когда тот мог есть дважды в день, а племяннику приносил только свою напыщенность и историю, выученную наизусть, вместо кусочка хлеба. «И я стрелял, и в меня стреляли, и я упал в лужу», — только это и слышал Арсений. Голоду в семье способствовал ещё и отец. Это было ясно как день, что между собой и близкими тот выбирал не их. Сын ещё давно заметил его бескрайнюю жадность, что было неприемлемо в особенно голодное время. Часто находил спрятанные отцом куски еды, которые тот припас для себя, когда за общим столом они делили две крошки на четверых. — Мы же никогда не доставляли проблем и едим мало… — Всем всё равно, только у плохих есть деньги, а мы умрём. Арсений инстинктивно сжал ладонь младшей сестры. Слышать такое от матери было особенно болезненно и пугающе, будто если даже она не знала, что делать, то выхода и вовсе не существовало. — Значит, я буду работать. — голос дрогнул. Взгляд матери в момент стал полон опасности. Она шипела сквозь зубы, толкая сына в плечо и заставляя отойти. Внезапная агрессия матери, видимо, была связана с длительным голодом в их ячейке общества. Каждый в полной мере ощущал это на себе. Никто давно уже не удивлялся, когда ты говорил «а я уже два дня не ел», и вот, к чему приводит такая жизнь. Жизнь в борьбе за неё со смертью. — В нашем мире нужно принимать только плохие решения, и тогда ты будешь сыт до конца жизни, — процедила она. Арсений отшатнулся, и его рука сама собой отпустила руку сестры. — Убирайся отсюда, выродок, и никогда не возвращайся сюда, слышишь?! — закричала мать. Помутнение рассудка, может. Старшеклассник не один раз видел такое за последние два года и всегда сторонился. Никогда нельзя сказать наверняка, что в следующую секунду взбредёт в голову страдающему. Ненароком Арсений сделал несколько шагов назад. Когда её рука нашла камень размером с ладонь, и в глазах матери появилась ярость, Арсений побежал к забору, не оглядываясь и проваливаясь в снег. Камень пролетел мимо его плеча, задев край. — Малолетний выродок! — кричала мать. Арсений обернулся и увидел, как его младшая сестра смотрит на него испуганными глазами. — Сеня, куда ты? — Я вернусь, Ксюша. Обещаю. Он открыл калитку и выбежал на тёмную дорогу. В калитку прилетел второй камень с громким звуком. — Только попробуй, будешь плавать в супе, не сомневайся! Тёмная ночь предстала перед ним, и лишь фонарь светил, мигая вблизи. Что-то сломалось в нём в тот день.

***

«Как Красная Шапочка?», — вспоминал Арсений, как по-детски увлечённо спрашивала его Ксюша, смотря на брата широко открытыми глазами, когда тот после её очередной просьбы рассказывал, как героически ходит в школу через лес каждый день. Секундное воспоминание померкло, и перед глазами оказалась чёрная, опасно выглядящая пустая дорога. Сестра ещё не ходила в школу. Понятное дело, ей всего лишь шесть с лихвой. Порой Арсений думал, что её наивность и дружелюбность ой-как повредят в будущем, но не портил ей детство и в сотый раз повторял один и тот же рассказ, как преодолевает тайгу. Арсений являлся для неё главной опорой и любовью, заменяя мать и отца. Нет, они не были сиротами, но он отдавал ей всю свою заботу, вместо матери, и защищал от любых проблем, вместо отца. Если бы перед уравновешенным и спокойным Арсением поставили выбор: «драться за сестру, заступаясь, или не заступаться вовсе, отказавшись от драки», он точно выбрал бы первое, даже несмотря на то, что не имел никакого опыта в боях, да и не смыслил, что там и к чему. «Да, как Красная Шапочка» — любяще и с расстановкой отвечал он каждый раз и продолжал рассказывать одно и то же в сто первый раз. Вопрос “А что же дальше?” встал настолько остро, насколько Попов не ожидал. Ветер посвистывал, проносясь по широкой дороге, разделяющей крайний дом посёлка — дом семьи Поповых — от леса, окружающего дом с трёх сторон. Арсений кинул неуверенный взгляд на закрытую калитку родного дома. Мать, видимо, опять впала в истерию, судорожно бьясь лбом об порог входной двери. До Арсения долетали обрывки её криков и молитв, в которые она, будучи ярой атеисткой, почему-то сейчас поверила. Сглотнув, он повернул голову к лесу. Ноги будто окаменели. Он смотрел на лес, а лес смотрел на него в ответ. Боязливый шаг параллельно улице. Второй. Третий. Пятый. Он бежит. Остановиться — значит отдать себя на верную смерть. Бежит, не оглядываясь. Ноги вязнут в сугробах, но это становится второстепенным. Морозный воздух быстро наполняет лёгкие с каждым новым метром, оставшимся позади. Арсений сам не знает, куда бежит, но перестать бежать кажется страшнее. Леденящий холод режет грудь изнутри, а бок болезненно колет. Вот, позади остался фонарь, и теперь различать и без того устрашающие фигуры деревьев, походящих на силуэты, стало ещё сложнее. По инерции Арсений добежал до знакомого угла, сворачивающего на просёлочную дорогу. Фонарь. Свет. Это выглядело спасением в глазах шестнадцатилетнего парня. Чёрные фигуры, прячущиеся за деревьями, теперь не поймают, а серый волк не укусит за бочок. «В домике». Быстро и тяжело дыша, он забежал под свет фонаря, настраивая сбившееся дыхание и окидывая взглядом округу. Место ему было знакомо так же, как и всё остальное в районе 10 километров. Спереди поле, заваленное выпавшим сегодня снегом, справа деревянный мостик, проходивший над замерзшей речушкой, а слева и сзади пустырь – дорога, куда лишь на три метра падал свет уличного фонаря, а дальше мгла. Переводя дыхание, он повернулся налево, с трудом поднимая ноги из снега и пытаясь отряхнуть от него брюки, не сводя взгляда с мостика. В мгновение ока его глаза едва расширились. Идея. Уже как вариант, лучше чем ничего.

“Старый лагерь у реки.”

Шаг за шагом мост остался позади, Арсений предался лёгкому бегу, придерживаясь точного маршрута и стараясь не поглядывать на придуманные воображением силуэты. Две минуты, и перед глазами возник двухметровый железный проржавевший забор, на воротах которого покачивалась скрипящая от ветра табличка «Пионерский лагерь “Искорка”». Заброшен уже два года как. Без труда открыв забор, толкнув дверцу, Арсений прошмыгнул вовнутрь. Теперь будущее проглядывается, хоть и совсем чуть-чуть.