0:23

думаю, я всегда была безбожной.они возносят тебя на пьедестал, эдакий идол, местный божок. заглядывают тебе в рот и вешаются на шею. обещают идти по указке, жить по указке, следовать каждому твоему уставу, каждому завету. но их лица искажаются и превращаются в одрябшее сырое мясо, стоит тебе вздохнуть, когда им этого не хочется. ты любим ими только когда подчиняешься их игре. ты неугодный божий сын, нелюбимый ребенок, самопровозглашенный король. когда-нибудь они снесут врата в твое королевство с петель, сотрут твое имя грязными своими подошвами, поднимут пыль и изгонят тебя с Олимпа, а после вознесут к почестям новых, удобных богов. когда-нибудь они перестанут петь тебе сладкие свои серенады. перестанут смотреть, раззявив свои рты. но пока ты подыгрываешь им, и они тянут к тебе жадные руки, пытаются прикоснуться к святому, оставить четкий отпечаток, как доказательство принадлежности.как там у тебя в поднебесье? ты же вечное праздник, вино и ром, никаких тревог, островок спокойствия посреди безумия. бессмертный бог, вечный любимец публики и тоски, поцелованный при рождении ангелом-торчком в широкий лобик. ты греешься в лучах солнца и даже не думаешь о том, чтобы спускаться, но я снова обнаруживаю тебя на пороге, будто ты приходишь покаяться. я никогда не была религиозной, но когда я смотрю на тебя - мне хочется уверовать. мой бог курит ночью в неоне города, и перила жалят его спину полосой холода. он никому никогда не подчиняется, но находясь на моей территории, следует моим правилам, как в чужом монастыре. больше ради интереса, чем исключения. у него прекрасный баритон, которым он напевает Чета Бейкера, пока своевольничает у меня на кухне. и я наблюдаю за его покатой линией плеч и красивой спиной без возможности быть пойманной. мой бог не любит раннее утро, кофе, пустой треп и запах перца. только чабрец и корица. он любит холод, первый снег, закаты и четверги. иногда я нахожу его за нелепой книжкой или за кружкой чая, и в такие моменты он выглядит почти как обычный смертный. когда мой бог заходит в комнату, он занимает собою всё пространство. перед моим богом расступаются и оборачиваются в след, когда он проходит мимо, но сам он никогда не смотрит в спины только в упор как дуло береты. моя кухня - его безопасное пристанище, моя квартира - временное убежище. он постепенно пускает корни, обживается в нем, как только что въехавший в дом уставший путник. он отпечатывается везде, как незримое божественное присутствие: зарядка у кровати, не подходящая ни к чему в моем доме, должна ощущаться инородной и неуместной, как плохая шутка на похоронах. оставленный шарф в прихожей - богам не бывает холодно, они не мерзнут и не болеют, но моему богу нравится ощущение кашемира на коже, и он выглядит прекрасно в бордовом. я соединяю его присутствие, как соединяют оставленные улики на местах преступления, восстанавливаю общую картину красными нитями: вот зарядка, вот вещи на кресле, вот чужая зубная щетка, вот оставленный шарф в прихожей. вот еще не остывшая кружка чая, открытая пачка сигарет - у богов не бывает рака легких и преждевременного старения. вот пара монет в валюте не моей страны.он оставляет во мне следы так же, как оставляет вещи по моей квартире - постепенно и почти не намеренно. обживается и по привычке занимает собою всё пространство. он пускает во мне корни, как рак четвертой стадии с метастазами - сразу смертельно. я не против, пока он пульсирует самой жизнью, дышит энергией, пышет невероятным жаром, которым я упиваюсь так жадно, что мне хочется окунуть пальцы в этот огонь, ощутить пылание, без страха обжечься или сгореть заживо до самых костей. но у моего бога квота, пропуск на землю истекает в четверг, ему через три дня возвращаться обратно, его ждут в поднебесье. он заберет по крупицам обратно все свое присутствие, все свое тепло, и к пятнице исчезнет. так же внезапно, как и появился. только шарф послужит мягким бордовым напоминанием обо всех этих днях, проведенных вместе. боги не мерзнут и не болеют, но он знает - у простых смертных, вроде меня, слабое горло, и он оставляет мне это подношение как замену в отсутствие его тепла. до следующего раза, когда он придет покаяться и я вновь обнаружу его у себя на пороге.