"Бестолковая повесть о насущном"

И знаешь, это не важно. Все решаемо и нет нужды так драматизировать, да же? Сейчас мне не повредит продолжительное отчуждение, если какие-нибудь три часа можно назвать длительными. Само собой, просто так мне лучше не уходить, хорошо бы поинтересоваться, что там как по хозяйству. — Мам, нам нужно что-то сегодня? — спросил я, с полным пониманием, что нужно. Этот вопрос как бы добавлял любезности, а любезность — , сами понимаете, — ключ к лояльности. Хоть и не всегда и все же. — А у тебя есть пожелания? — ответила с укоризной мать,(порой сложно было понять, что именно было сказано не так, пренебрежение в ее голосе было, можно сказать, отличительной чертой. С этим приходилось мириться и я мирился), но пожалуй он был готов к этому. — Думаю я не отказался бы от макарон... По-флотски. Чудное блюдо. Каждым раз, когда на его тарелке оказывались макароны по флотски, его ужин затягивался до самой глубокой ночи, пока вход на кухню не вызывал лишней суеты... После приемлемой, с точки зрения матери, второй добавки, он дальновидно выходил из-за стола, не забыв о все возможных благодарностях, своей благодетельнице. "Спасибо, было очень вкусно." . Без этого не обходилась ни одна трапеза в этом доме. После этого он уступал место брату или отцу, в зависимости от желания его брата есть в принципе. Мать при этом выходила вместе с ним. Так было не всегда, но часто. Чуть погодя, он снова возвращался на кухню, под предлогом жажды или чего бы то не было еще, и вилкой оставшейся на тарелке брата, или отца, начинал по одной закладывать накрученные пшенично-желчные волокна в свой рот, который в мгновение становился пастью... "Гребанное чревоугодие, почему я не могу остановиться...", чуть ли не со слезами он прокручивал в своей голове. Зачастую после возникновения этой мысли, его взбудараженное сознание вело его в ванную. Там он рассматривал себя в зеркало, так пристально , как дети рассматривают коробку с исходной картинкой, при сборе пазлов. И так, раз за разом замечая все более и более округлые формы, он склонялся над раковиной и не то в попытке наказать себя за умятое, то ли пытаясь низвергнуть все обратно, он бил себя в кадык, а после каждого приличного удара переходил на живот. Он знал, что не сможет нанести себе сильные увечья, но порой это желание было не на шутку сильным. Эта немощь тоже тяготила его, а еще больше он унижался тем фактом, что далеко не он один страдает от таких банальных вещей... От этого его индивидуальность принижалась еще и еще и еще... Справедливо будет отметить, что так было не только с пресловутыми макаронами. Многое в его рационе застревало у него в голове на протяжении дня и не выходило. И Этот порочный цикл, повторяющийся из раза в раз всегда заканчивался в одной точке — постель. А там... — Что же, в таком случае все, что нужно у нас есть, твои услуги мне ни к чему. Но спасибо за предложение.— услада для ушей. Жаль, что эта идиллия будет нарушена идиотским желанием пошататься на улице.— Люблю тебя, мальчик мой, гордость моя. — Я тоже, мам, тебя. Я наверное соберусь сейчас и прогуляюсь. Как считаешь? Ее лицо изменилось мгновенно. Хоть это и частое явление, у него всегда холодеет на душе от этого взгляда. Тон резко сменился на пафосное безразличие. Ещё бы чуть он поусердствовал и точно бы напоролся на грубость. Но обошлось. — Ступай куда надо. Лучшего ответа и неожидалось, хотя слеза привычно навернулась. Что ж, это приемлимые потери. Теперь нужно удостовериться, что по крайней мере в малой комнате все путем. Он делит свою комнату не только с младшим братом, но и с отцом. Его никогда это не беспокоило, но в последнее время, из-за участившихся телефонных звонков, он все таки хотел оказаться в своей личной комнате. Но хотеть не вредно. Все на своих местах, без нареканий. Судя по всему крайняя уборка действительно сыграла на руку, мать не заходила в комнату как раз по ее завершению... В таком случае можно одеваться. Большая часть его гардероба состояла из вещей его отца. Когда ему стукнуло пятнадцать он вдруг понял, что теперь ему в пору все те вещи, которые он хотел носить еще в "отраческие годы". Отроком отец называл его лет с одиннадцати по четырнадцатый год. С тех пор он уже смог стать полноправным подростком... Так вот. Подштанники, джинсы, носки-утепленки, тельняжка насквозь пропитанная домом (на рукавах и фартуке можно было уловить оттенки каждого завтрака, приготовленного им за ушедшую неделю), что придавало ему некой развязности. Он будто бы был дома. Поверх нее он натягивал какой-нибудь из многочисленных свитеров. Каждый раз этот выбор затягивался вплоть до часу, пока он не вспоминал, что всем плевать на его внешний вид и все равно надевал самый приличный из имеющихся. На улице было промозгло и слякотно, под покровом ночи мокрый снег приложил свои влажные ладони к этому. В связи с этим выбор не велик: засучив штанины он шнурует военные ботинки найденные на заброшенном складе ВДВ в деревне его близкого друга .... Накинув любимое пальто, натянув снуд, поправив старенькую ушанку своего отца, он произносит затертое "я пошёл" и тяжеловесными шагами через две ступеньки, его рост позволял ему даже такое, он стекал по лестничной клетке прямо на улицу, на очередную встречу с миром надуманных образов его голову...