Буду
***
Тамара едва сдерживает себя, покидая Останкино, едва сдерживает себя в машине и в лифте. Когда на пороге квартиры видит выходящую навстречу маму, держаться сил уже нет. Никаких. — Мамочка, — Тамара успевает только поставить сумку и снять туфли, как волна отчаяния накатывает на неё. Слёзы катятся сами и она размазывает старательно выведенные визажистом стрелки, оставляя темные дорожки на щеках. — Он… — Певица всхлипывает, стараясь дышать ровно, но ни черта не выходит. — Женится, мам! — От беспомощности и бессилия Гвердцители оседает на пол, закрывая лицо ладошками. Желудок сводит и начинает тошнить от отвращения к девушке, которую она даже не знает. А может, и от отвращения к самой себе за такие унижения, за такую любовь. Но на это плевать. Это ведь самое сильное чувство. — Тамунечка, — Инна Владимировна не может произнести больше ни слова. В голове океан эмоций, все мешаются друг с другом и в пучине начинает тонуть просьба Дмитрия ничего не говорить. — Сказка моя, — женщина бросает на комод кухонное полотенце и приседает на колени рядом с дочерью. — Всё образумится, ты увидишь! — Она не в силах видеть её страдания, и эти всхлипы, судорожные вдохи вперемешку с криками безысходности просто-напросто разрывают материнское сердце. — Уже ни-нич-че-го, — Тамара задыхается от слёз, поднимая, наконец, глаза. — Не будет! Гадина! — Тамара снова прерывисто вдыхает, замечая, как мама уходит налить ей воды. — Поч-чему она, мам? — Грузинка выпивает стакан воды разом и старается привести дыхание в норму. — Почему он станет её мужем? Почему будет её любить, ценить? Почему будет в ней находить поддержку? Почему так несправедливо всегда? — Тамара со звоном ставит стакан на пол и ударяет ладонью паркет. — Я бы… — Тамара чувствует, что слезы вновь катятся по щекам, но она с этим сделать ничего не может. — И окажись я на её месте, без раздумий бы сказала «да»… — Тамара прижимает коленки к груди и снова прикрывает лицо руками. — А она точно его не ценит, точно заглядывает ему в кошелёк и не любит! А я люблю, мам! Люблю его! — Гвердцители чувствует на плечах успокаивающие руки мамы, прижимающие к себе поближе. Инна Владимировна держится из последних сил, не желая больше наблюдать, что с её Тамуней сделал Димин поступок. Она обязательно всё ему скажет, быть может, даже не обойдется без физического насилия. Но Кофман в глубине души знает, что как только Тамара окажется напротив Дмитрия в зале бракосочетаний и всё поймет, то будущие супруги точно извинятся перед женщиной за потрясенную душу и прядь седых волос на голове. — Сказка моя, поплачь, тебе станет чуть легче, я знаю! — Инна Владимировна целует дочь в лоб, поглаживает волосы и старается утихомирить сердце. Она знает, что всё будет хорошо. Нужно только продержаться неделю. И эту ночь в слезах.***
— Тамунечка, я не знаю, поможет или нет моё предложение, но я не могу видеть тебя такой разбитой! — Инна Владимировна заходит в комнату Тамары под вечер, осторожно садится у края кровати и поглаживает дочь по голове. Она только сейчас начинает осознавать, что навряд ли справится с жалостью к Тамуне, навряд ли справится со злостью в сторону Дмитрия. Да, это широкий жест, рыцарский поступок, но не такой ценой. — Напиши на бумаге, она всё выдержит. Напиши письмо ему, речь, монолог… Что получится. А после свадьбы мы сожжем его, хорошо? Я очень надеюсь, что тебе станет легче! Я же вижу, что тебя просто душит осознание его свадьбы, напиши, прошу тебя! Ты же знаешь, что я тоже не переношу твоих горечей в жизни! — Инна Владимировна протягивает дочери листок бумаги с ручкой и, поцеловав в лоб, покидает комнату, плотно закрывая за собой дверь. Слезы Тамара остановить не может. Глаза уже припухли, покраснели щеки и во рту пересохло. Сейчас хочется Диму убить. Как он посмел пригласить ее на свою свадьбу? Чтобы что? Показать, что он может жить без неё? Показать, что его источником радости, гармонии и абсолютного счастья является другая женщина? Конечно, нет. Дима бы никогда так не поступил. И Тамара знает это в глубине души, но поделать с собой ничего не может и всё же садится писать.«В эту самую секунду я тебя ненавижу.
Вот просто ненавижу.
Ты привязал меня к себе,
заставил верить в любовь.
Стал опорой, защитой, поддержкой.
Стал тем, кто был нужен всю жизнь,
в ком я нуждалась.
А ты пришёл и без слов всё понял.
Вытянул меня из темноты,
из разочарования в мужчинах,
поравнялся с музыкой.
Ты понимаешь, что ты натворил?
Ты, черт возьми, понимаешь?
Я нуждаюсь в тебе!
В твоём общении, в твоём присутствии,
в твоих поцелуях, в твоих объятиях,
во всём тебе!
И мне мало!
И эти бесконечные перешептывания
о твоей новой девчонке
выводят меня из себя.
Мне кажется,
я готова причинить ей физическую боль
в борьбе за тебя.
Какая же я идиотка.
Не хочу тебя отдавать,
усмехаюсь сейчас,
понимаю, что глупо, но…
Изнемогая от ревности,
мои руки бесятся.
Во мне ликует Сатана!
Пусть те, кто трогали тебя, повесятся!
Или я повешу их сама!
Прости…
Прости за эти строчки, но я не могу.
Ревную! Злюсь! Пылаю! Сгораю!
Не хочу никому позволять быть с тобой.
И со мной прежде такого не было…
Я не знаю, как ты это сделал.
Я лишь помню проявления твоей заботы
с нашей первой встречи:
как ты всегда придерживал двери,
как помогал подниматься на сцену,
когда я путалась в подоле платья,
как подавал руку,
чтобы мне удобнее было сделать реверанс,
как просил официанта принести мне воды, потому что в горле пересыхало
после наших выступлений,
как накидывал шубу,
потому что в павильоне было холодно,
как привозил еду,
потому что мы репетировали
до утра или до вечера,
я уже не помню…
С тобой время шло иначе. Как в музыке.
Незаметно утекало сквозь клавиши и
сквозь твои прикосновения.
Я не знаю, что мне делать, Дима,
я не знаю, как справлюсь с этим.
Как справлюсь с собой,
когда увижу тебя
во дворце бракосочетаний, поправляющего подол платья или фату своей невесте.
Я и сейчас не могу сдержать слез,
залила весь листок, усмехаюсь снова.
И сердце не позволяет желать тебе
счастья.
А тебе его я искренне желаю,
просто не с той, кто будет стоять рядом
через несколько дней.
Я хочу быть на её месте.
Хочу быть твоей женой!
И прости, если уйду,
тихо скрипнув дверью в зале.
Знай, что потом смогу
желать тебе счастья,
а в тот момент,
когда вы скажете друг другу «да»,
я постараюсь не нарушить идиллию
своим криком отчаяния или
треском разбитой души.
И я очень надеюсь, Дим,
что музыка мне поможет выбраться…
Но я впервые в этом сомневаюсь,
ведь толкнешь меня в эту пропасть
именно ты.
Прости, Дим, прости…
Я не могу справиться со своими эмоциями. Хочу сказать только тебе
спасибо за то, что ты есть в моей жизни
и очень надеюсь, что будешь,
пусть даже и изредка.
Надеюсь, что мне хватит этого,
но просто хочу, чтобы ты знал…
Я тебя очень люблю,
плевать на традиции,
плевать на воспитание.
Да, я признаюсь первой!
Пусть даже и на чертовом листе бумаги.
И я понадеюсь, что музыка приглушит
мое желание быть только твоей,
мое желание
быть причиной твоего счастья,
мое желание
«смотреть только на меня»,
мое желание
«быть только со мной»,
Да, эгоистично!
Да, неправильно!
Но пока вот так…
Но и в ответ бы ты получил тоже самое.
Но, видимо, не сложилось…
Прости, Дим, за эти чувства!
Но я люблю… Тебя…
И с этим поделать ничего не могу!
Твоя в своих мечтах жена.»
***
Сказать маме о том, что дресс-код белый у Тамары получается с трудом. Инна Владимировна старательно изображает удивление и идёт за дочкой в гардеробную. Она уже точно знает, что ей предложит. Точно знает, как попросит пойти именно в этом. — Зачем вообще гостям такого цвета одежду надевать? Я лучше приду во всём чёрном, высказывая свой траур! — Тамара безучастно теребит вязочки на палантине, слушая, как старательно мама пытается найти ей наряд. — Тамуня, не вспыхивай! — Инна Владимировна заходит в комнату с коричневым чехлом, опуская его на кровать. Тамара будет в ужасе. Ближайшие шесть дней до свадьбы и шесть после. — А черный бы смотрелся на гостях ещё элегантнее! Он бы выделял новобрачных среди всех людей, показывал, что есть только они в этом мире друг для друга. Но мы не об этом! — Кофман тянет замок вниз. — Я думаю, что оно идеально подойдёт! Не кричи и не отказывайся сразу! — Женщина достает платье из чехла, держа вешалку правой рукой и подол левой. В комнате наступает тишина. — Уже можно? — Тамара усмехается, когда проходит секунд десять, вспоминает это платье, купленное просто потому что захотелось. Просто потому что приглянулось и жутко понравилось. — Я его не надену! Оно вульгарное, непристойное и неприличное для такого мероприятия! И выглядит так, будто спали бретельки у платья! Я ни за что его не надену! — Тамара скрещивает руки на груди, но точно помнит, как выглядит в нем. Потрясающе. Соблазнительно. Достойно. — Тамуня, на улице лето! В зале точно будет жарко! И выглядит оно подобающе! Ты конечно можешь потратить оставшееся время на бессмысленные скитания по магазинам, хочу заметить, свадебным, которые только будут усугублять ситуацию, можешь позвонить модельеру, заставить его сшить тебе платье на Димину свадьбу, но… Поверь мне, эскиз ты возьмёшь с него! — Инна Владимировна отдает в руки дочери платье и достает последний легальный козырь из рукава. — В конце концов, дай понять Дмитрию, кого он потерял! — Женщина сдерживает улыбку, спеша покинуть комнату. Она-то знает, что Дима вовсе не потерял, он лишь приобрел. И она знает, что для Тамары этот аргумент становится решающим при выборе, потому что протестов не возникает. Тамара его наденет.***
Дима точно помнит, в какой момент решился на этот отчаянный шаг. В тот вечер в её квартире, когда она пригласила его отрепетировать «Шербурские зонтики», забылась в музыке и извинилась, что не налила чая. И Дима не мог отвести глаз, наблюдая за каждым ее жестом, вбирая в себя каждое её движение, поглощая каждый её шаг и ловя каждый робкий взгляд на него. Он ни разу не сомневался в своём решении. И с того момента, как за ним захлопнулась дверь её квартиры, в голове была лишь одна мысль: «Он обязан быть её мужем». Это было наваждением, бредовой мыслью, которая не отпускала его ни на секунду, сумасшествием, которое заставляло идти на безумные поступки. И таких он совершил немало: как дурак улетел посреди недели в Тбилиси за благословением её отца, как идиот чуть не сорвал съемки, выбирая ЗАГС, и как учтивый будущий муж посоветовался с Инной Владимировной. Дима до сих пор с улыбкой вспоминает этот момент, когда он ввалился на порог их квартиры, пока Тамара была на репетиции, и с гордостью заявил: «Хочу жениться на вашей дочери». Он помнит, что Инна Владимировна не произнесла ни слова, лишь посмеялась, подумав, что молодой человек пьян. А Дюжев если и был пьян, то только любовью к Тамаре. И женщина это поняла, увидела, осознала. Как? Он понятия не имел! Но обязательно хотел спросить. И сейчас, выбирая себе костюм, Дима до сих пор не мог понять одного: как они согласились? Все до единого! Благословить их брак. Тамара ведь даже не знала о его чувствах. И на самом деле, актера это пугало до дрожи в коленях. Что она подумает о нем? О своей семье? О каждом, кто будет на росписи? Как будет себя чувствовать, когда окажется одна среди всех, в белом возле мужчины, которого знает полгода? — Димка, ты чего? — Сергей смеется, замечая замешательство на лице товарища. — Испугался отказа? — Он откладывает галстук в сторону, внимательно смотря на друга. — Это всё очень глупо, — Дима снимает пиджак и опускается в кресло в примерочной. — О чем я только думаю? Столько переговоров за ее спиной, она ничего не знает. Да она, только увидев меня без невесты, всё поймет и сбежит. Ну и конечно влепит пощечину за такой дерзкий и бредовый поступок и больше со мной никогда не заговорит. — Дима прикрывает рукой глаза не в силах избавиться от накатившего осознания. — Старик, поздно сходить с дистанции! — Безруков шутливо толкает его в плечо. — И если откажет Тамара, то ты отделаешься только пощечиной, а если о твоём решении всё отменить узнают её родители — тебя порубят на оджахури! — Сергей посмеивается и замечает, как друг расслабляется. «Помогло» — мелькает у актера в голове. — Отбрось все свои сомнения, я видел, как она на тебя смотрит! И жду спасибо в первые десять минут после того, как она скажет «да». Ну, или сколько тебе понадобится, чтобы отойти от шока. — Безруков смеётся, замечая, что Дима улыбается в ответ, и спешит перевести тему. — А ты клятву уже написал? А то увидишь царицу и двух слов не свяжешь! — Актер снова берет в руки галстук, накидывая другу на шею и окидывая оценивающим взглядом. Не подходит. — Какую клятву? — К Диме моментально возвращается напряжение и тревога, он вскакивает с кресла, напрочь забывая про костюм. — Ну ты даёшь, старик! Что в горе и радости, болезни и прочих процессах, это понятно! А твоё признание в любви ей, Дмитрий! Как вам не стыдно! Давай оплачивай костюм, тот белый лучше всего, ты и сам уже понял, и бегом писать! — Безруков хватает с крючка вешалки и следует к кассе.***
Дима садится писать под вечер, ему вдруг кажется, что письмо не задастся, будет написано огромными трудами, по строчке в час и то, если она в конечном итоге не будет зачеркнута. И он впервые боится пустого листа бумаги, боится, что не сможет начать, не сможет выразить всё, что чувствует. Но мысли строятся в голове сами собой, посылаемые сердцем, и ему только остаётся следовать их ходу.«В эту секунду, Тома, я ненавижу себя. Перед глазами до сих пор
стоит твой взгляд
после моего приглашения на свадьбу.
Прости меня за него, прости.
Я не решусь всё равно читать это вслух, быть может,
только через несколько месяцев
по счастливой случайности
ты найдешь это письмо,
когда мы будем уже жить вместе.
Ну или через несколько десятков лет
тебе передадут его после моей кончины.
Но о таком думать не хочу, прости!
Тогда зачем пишу?
Наверное, чтобы мысли уложились
по полочкам,
потому что после встречи с тобой я понял, что значит «жить».
Понял,
как можно радоваться
каждой секундочке, каждому мгновению.
И я чутко лелею этот уголок памяти, который пропитан тобой.
Я иногда даже боюсь…
Боюсь этих чувств, боюсь той нежности, которая из меня выплёскивается,
когда я вижу тебя.
Боюсь и того,
что не вижу преград и границ.
И каждый раз, прикасаясь к тебе на сцене и пропевая строчки,
всегда они посвящены тебе.
Весь мой мир теперь о тебе.
Ведь тебя хочется любить, целовать,
сжимать в объятиях,
о тебе хочется заботиться,
просто хочется тебя.
Во всех смыслах сразу и
в каждом по отдельности.
Получается какое-то письмо извинений.
Я надеюсь, ты сможешь простить меня за такую свадьбу.
Но я старался как мог, Тома!
Я получил благословение
твоих родителей, связался и с Сандро.
Ты знаешь, они были очень рады,
а я так и не понял, что они во мне нашли.
Они все вели себя так,
будто я уже тебе муж.
Будто я — самое надёжное плечо,
самый хороший твой выбор.
Но ведь это не твой выбор…
Я его делаю за тебя.
За это тоже прости и бей, терзай,
души, хлещи, только стань моей!
Женой,
спутницей,
музой,
любовью и
смыслом жизни!
Знай, что я бы тебя
не променял ни на кого.
Весь мир пошлю к чёрту.
Нужна только ты! Одна! Навсегда!
Знай, что есть моё плечо и
отныне оно — твой щит!
Можешь спрятаться, прислоняться и плакать в него навзрыд!
Но знай,
что выдержать твоих слёз,
если они не от радости, я не смогу.
И сделаю всё,
чтобы от грусти их никогда не было.
И я вырву язык тому,
кто распустил этот грязный слух о том,
что у меня появилась какая-то девчонка.
Ты и сама говоришь,
что клевета — самый низкий и не интеллектуальный способ борьбы, Тома!
Никого и никогда не было,
нет и не будет в моей жизни!
И я клянусь, что буду принадлежать всецело только тебе!
Но в эту секунду вдруг ко мне снова возвращается сомнение.
Нужен ли я тебе?
Ещё и ведущий под венец
таким исхищеренным способом?
И, наверное, даже надеяться не смею. Лишь покорно буду ждать твоего ответа
у столика регистрации
через четыре дня в 11:00.
И независимо от него
я всегда буду любить только тебя!
Твой в своих мечтах муж Дмитрий
С любовью, Дима.»
***
Тамара чувствует неладное с самого утра. Сначала с удивлением смотрит на маму, которая уходит рано, ссылаясь на какую-то встречу, затем недоумевает от звонка Сандро, который радостно тараторит в трубку, поздравляя маму с праздником. На ее вопрос «С каким?» юноша тушуется и спешит завершить разговор, ссылаясь на занятость в учебе. Добивает Тамару совершенно пустое и тихое помещение ЗАГСа, куда, она уверена, приходит с запасом минут в двадцать. Перед залом тоже никого нет и это заставляет её волноваться куда больше. Она нервно поправляет подол лёгкого платья, не решаясь войти внутрь. Ведь обычно все ждут приглашения. — Тамарочка, здравствуйте, — Безруков издалека видит волны тревоги, исходящие от женщины, и спешит помочь. И знал бы Дима, как она переживает, — вышел бы ей навстречу сразу, наплевав на все задумки. — Здравствуйте, Сергей! — Тамара приседает в знак приветствия, пока актер целует протянутую ладонь. На душе появляется облегчение, ведь вдвоем опаздывать и нарушать процедуру бракосочетания не так страшно. — Почему здесь так пусто? — Тамара мельком смотрит на часы, убеждаясь, что не опоздала. — Тамарочка, вы не волнуйтесь, пожалуйста, — Сережа успокаивающе гладит её по плечу, замечая, что певица почти дрожит. — Все потихоньку собираются. Может, это мы с вами слишком рано, вы не думали? — Сергей убеждающе приподнимает брови, заверяя грузинку, и Тамара на удивление соглашается с его предположением. — Пройдем внутрь? — Безруков галантно подставляет локоть, приближаясь вместе с Тамарой к дверям зала. — Хорошо, — Тамара окидывает себя взглядом в зеркале с краю, поправляя волосы от волнения. И почему-то мысли о том, что Дима будет принадлежать другой, больше не посещают её. — Простите, Тамарочка, вы не подержите? — Актёр протягивает ей букет невесты из белых роз, стянутых белой атласной лентой. — У меня шнурок развязался, какая нелепость! — Он отшучивается и присаживается на корточки. Спасибо хоть шнурки действительно имеются. Куда большей глупостью были бы сейчас туфли без них или ещё хуже лоферы. Безруков довольно улыбается, когда двери зала распахиваются под первые звуки марша Мендельсона. Тамара стоит с букетом невесты, как и положено. Все собравшиеся в зале оборачиваются с счастливыми улыбками, глядя на ни о чем не подозревающую Гвердцители. — Сережа, — Тамара голову не поворачивает, шепча актеру свою догадку одними губами. — Кажется, перепутали невесту! — Грузинка посмеивается, замечая Диму Дюжева у столика регистрации в белоснежном костюме, и только сейчас она осознает, что они вдвоем в белом. Он, она и больше никто. И почему она раньше не обратила внимание на Безрукова в черном смокинге? Дурочка! — Нет, Тамарочка, — актер кладет руку певицы на свое предплечье, замечая её оцепенение, букет из рук не забирает, радуясь тому, что Тамара о нем забыла и вовсе. — Боюсь, что это ваша свадьба с Димой. — Безруков физически ощущает, как подкашиваются ноги у грузинки. Он перехватывает руки и придерживает правой рукой ее за талию. Никто в этом зале не позволит ей сбежать. — Мы будем идти медленно и я надеюсь, что вам хватит времени разобраться в себе и взвесить все «за» и «против» до того момента, как ваши руки окажутся в надёжных Димкиных. И последнее, что я скажу: ваши родители дали согласие. — Безруков наблюдает за тем, как Тамара делает совсем неуверенный шажок вперёд, будто впервые вставая на каблуки. Покорно идёт за ней, замечая отстранённость грузинки и даже не представляя, что сейчас творится в её голове. А Тамара на слова мужчины реагирует остро. Уже на второй шаг в мыслях проясняется осознание: «чаша весов «против» пуста». На ней нет никаких аргументов, никаких протестов, сомнений или страхов. Она ведь и тогда в разговоре с мамой сказала, что без раздумий бы согласилась стать его женой. И она согласится, нужно только сделать ещё десяток шагов, осмотреть зал, полный гостей, заметить в первом ряду маму и заглянуть в Димины глаза. Не забыть и ударить его этим букетом. Тамара замечает, что Дима плачет только за несколько шагов до него. Уже идёт на каблуках увереннее, но всё также за руку придерживает её Безруков. Певица не знает, что сейчас в голове у будущего мужа, и предполагает, что его-то чаша весов вероятности её согласия всё никак не может перевесить на одну сторону. Но она поможет. — Прости меня, — Дима вытирает катящуюся слезу носовым платком и шумно вдыхает носом воздух. От Тамариного вида ему ещё у дверей перехватило дыхание. — Я знаю, что ранил тебя своим приглашением, но просто не мог иначе. И я снесу все тысячи пощёчин, миллионы ударов ради одного твоего прощения. — Дима целует руку грузинки, держащую букет, затем вторую, не может отвести от неё взгляда. Сердце щемит от этой красоты, от благородства, от статности, от нежности и присущей только ей манкости, спрятанной под вуалью девичьего смущения. Дима даже думать не может о том, что она будет его женой. У него тут же остановится сердце от радости. Но только забьется вновь уже в такт с её. — Я так хотела тебе влепить пощечину, Дюжев! — Тамара в шутку замахивается букетом, не обращая внимания на ждущих гостей, на переминающуюся с ноги на ногу регистратора и на сияющего как новый рубль Безрукова. Всё её внимание только Диме. — И я сейчас заставлю тебя почувствовать всё то, что чувствовала я, когда ты протянул мне то приглашение, Дима! — Актер сперва думает о том, что Тамара скажет «нет» и уйдет, оставляя ему на память только букет. Но певица лишь откладывает его на столик регистрации и льнёт к Диме. Вжимается, обнимая за шею, и чувствует крепкие руки на талии. Актёр чувствует, как она дрожит, как волнуется, как переживает и даёт ему понять, каково ей. — Прости… — Дима вдыхает, наконец, полной грудью запах её волос, прижимает её к себе сильнее, слыша, как Тамара просит ослабить хватку. — Я тебе клянусь, что это был единственный мой отвратительный поступок! — Мужчина целует певицу в лоб и осторожно поглаживает по щеке. Нежность снова выплёскивается через край, а он и рад. — Прости, что я взял на себя смелость отказаться от обычной процедуры бракосочетания. — Дима отходит назад на шаг и протягивает Тамаре букет.— Я хочу быть с тобою — Слышишь?
Ни минуту, ни месяц, а долго
Очень долго, всю жизнь — Понимаешь?
Значит вместе всегда — Хочешь?
— Я любить тебя буду — Можно?
Даже если нельзя… Буду!
И всегда я приду на помощь,
Если будет тебе трудно!
— Я ответа боюсь — Знаешь?
Ты ответь мне, но только глазами.
Ты ответь мне глазами — Любишь?
Если нет, то тебя умоляю
Не кори своим взглядом, не надо,
Не тяни за собою в омут,
Но меня ты чуть-чуть помни…
— Если да, то тебе обещаю,
Что ты самой счастливой будешь.
Дима замирает в ожидании. Тамара в поражении. Он снова ставит её в неловкое положение и уж точно получит букетом по лицу, но после её ответа.— Обещаю любить тебя вечно,
Каждый день говорить о любви…
Для тебя быть всегда безупречной
Целовать только губы твои.
— Обещаю и в радости, в горе,
Не притронусь к чужому плечу…
Даже пусть у нас будут раздоры,
Обещаю тебе их прощу.
— Обещаю всегда с тобой рядом —
Просто быть, не смотря ни на что…
Согревать тебя ласковым взглядом,
И смотреть вечерами кино.
— Обещаю дарить тебе счастье,
Самой лучшей быть в мире женой…
Всё отныне теперь в твоей власти,
Мой мужчина навеки со мной.
Тамара замирает в ожидании. Дима в поражении. Она согласилась. Она ведь сказала «да»! Она ведь сказала? — Она согласна? — Дима испуганно оборачивается на регистратора, затем на Сергея, затем на зал, где уже слышится смех. — Да! — Тамара тоже смеётся, чуть запрокидывая голову назад и прикрывая пунцовые щеки букетом. — Она согласна! Вы все слышали?! — Дима кричит и чуть не подпрыгивает от счастья. — Моя жена — Тамара Гвердцители! Вы все слышали? — Дима снова кричит и оборачивается на зал. От эмоций спирает дыхание и становится жарко. — Тома… — Дима чувствует, как слезы катятся по щекам, обжигая ему затем и рубашку. Он не может сдержаться и подхватывает её под бедра, кружа по кругу и шепча что-то неразборчивое и трогательное. Тамара только смеётся в ответ, прижимаясь сильнее и обхватывая руками шею мужа. — Но за такую подлянку со стихом ты от жены получишь! — Она шепчет ему на ухо угрозу, понимая, что от этой свадьбы останутся только хорошие воспоминания, которые они потом будут рассказывать детям. Они напрочь забывают о кольцах, о росписи, о свидетельстве, о гостях и обо всём на свете. Сейчас есть только они. Муж и жена друг для друга. И не в мечтах, а в реальности.
