Я мастерю себе браслет из капель твоей крови.

В этой тишине исчезает суть

Это ты молчишь или я кричу?

Нам-гю не слышит собственного сердца — пытается дышать. Вдохи рваные, а выдохи и вовсе... хриплые и булькающие. А в груди разрастается неимоверная боль, дыхание где-то в горле застревает агонизирующим комком, не в силах преодолеть препятствие. Что-то мешает ему сделать спасительный вдох. Мучительное удушье сеет панику в душе. Он не чувствует своего лица, словно по нему беспрерывно кто-то бил. В глазах что-то жжется. Бенгальские огни? В память о нем. Танос. Холодный, мертвый, совершенно несправедливо и бесчестно убитый. Который раскрыл все карты, распутал все нити, нещадно разбрасывая сорвавшиеся бусины. И разочаровал ещё больше. Или добавил соли на незажившие раны. Те покраснели, будто бы от смущения и растеклись слезами на щеках. Умер. Блядь, да как этот урод посмел умереть? После всего... «Бежать» — кричит подсознание. Нам-гю нельзя здесь оставаться. Ему страшно, тошно и хочется выть. Протяжно скулить, сбивать кулаки в мясо. Проклятая вилка. Танос держит его за руку, разглядывая сеточку синих вен, оплетающую кисть. Смотрит и улыбается. Всё той же глупой улыбкой, от которой снова сводит челюсть. Что за странное дежавю… До точки невозврата ровно три… чего три? Дня, часа, быть может, года? Две… Одна… Нам-гю эмоции ненавидит. Само их проявление, вызывает в нем когнитивный диссонанс. Потому что нет, он сильный, он не испытывает эмоций. И чувств у него нет. Нет. К Таносу точно нет. Он просто очередной приходяще-уходящий. Не более. Мысли у Нам-гю в голове путаются, смешиваются, раздражающе трещат — попробуй, распутай! Попробуй, разберись в собственной голове! А он сходит с ума! Потому что это мерзкое животрепещущее слово на букву «л» засело под кожей. Въелось в сердце, разнеслось с кровью по телу. Но Нам-гю же не педик? Нет. Нет. Он всегда только девочек хотел. С их мягкими изгибами... Да будь оно проклято! Нам-гю хотел Таноса. Чертовски хотел, поэтому сжимал блядский крест и глотал таблетки, как проклятый. Поэтому безмолвно скулил, растирая в щеки кровавые слезы. Гребаное Мироздание. Зачем? Мироздание... многоликая мать, следящая за каждым своим ребёнком, заглядывающая в окна ко всем, потому что нельзя. Нельзя правила негласные нарушать. За нарушение — наказание. Жестокое, кровавое, снежное. Мироздание ненавидит лгущих. Мироздание ненавидит убийц. Оно — убийца. Нам-гю не хотел. Честно не хотел всего этого! Так почему же сейчас так паршиво на душе? Дрожащими руками рвёт волосы, кусая до крови губы. Ни звука. Ему не жаль. Он не педик, чтобы чувствовать «это». Он просто хочет, чтобы ему вернули Таноса. Его Таноса. Мироздание не хотело убивать. Нам-гю тоже. Бумеранг? Око за око? Убил ты — убьют твоё? Что это, черт возьми? Надежда тлеет серым пеплом в глазах с каждой секундой всё больше. От него остался только крест... Они сидели где-то между стеной и сверкающей звёздной пустошью. — А если в другой вселенной мы не встретились? — задумчиво спрашивает Танос, сжимая чужие пальцы в своей ладони. Он рассматривает их опьяневши. Стервозно сминает и скалится. — Я бы в любой вселенной тебя нашёл. — насмешливо отвечает Нам-гю. — Надеюсь, потому что без тебя… — Танос устремляет взгляд в потолок, следит за ползущими трещинами в глазных яблоках. Они похожи на лапки огромного паука, который только и ждёт, когда кто-то попадёт в его сети. — Будет скучно. Скучно… Это заставляет его панцирь трескаться, а сердце трепетать, разрываясь в груди и забрызгивая клетку из рёбер ошметками Сегодня Нам-гю сгорит в последний раз. Сегодня все горят в последний раз: от любви, ненависти, злобы, отчаяния, невероятной грусти и непомерной безумной алчности... потому что это гиблое место — огромный костер, Геенна огненная, Тартар и вечные муки, полные отвратительных и противоречивых эмоций. Потому что это — обитель, проклятая деньгами, корыстными желаниями, поисками лучшей жизни, отравленная жаждой быть настоящим. Жаждой быть. Нам-гю жаждал. Всеми фибрами своей души жаждал Таноса. Или жаждал забыть о сути настоящего. Он облизывает губы грязные и избитые. Нитка кровавой слюны свисает с подбородка. Предательски необратимо текут часы — те, что в голове. Каждый тик стягивает тугой узел в груди ещё сильнее. Дышать становится ощутимо тяжело. Одиночество на вкус как пустая рвотная потуга. Одиночество в толпе — истерический хохот, каркающий, нагнетающий. Не позволяющий оторваться. Как пуговица на чужом пальто, накрепко пришитая стальными нитями. Он теперь один! Трещины ползут по углам черепной коробки, из которых скоро так же повыползают твари. О, они повсюду. Они ворчат и клокочут. Противоречат. Сводят с ума, вынуждая принять ещё. Еще одну таблетку. Заткнитесь! Танос — след из их шелковых прядей — хвост безликой кометы, блестящий, размазанный безумным художником по холсту. Танос казался вечным. Живым. Ярким. Намгю мотылёк. Потому что родился неживым. Потому что мотыльки к огню летят — суицидники. Намгю тоже, потому что Танос — его огонь. Но Танос мертвый! — Наконец-то сдох. — хрипит. Мокрицы под кожей зашевелились — кулаки изнутри чешутся. Хочется проверить насколько лживой будет эта фраза, раз честь взяла выходной. Он окружает себя тесным мирком, лживым и непорочным, но так хорошо скрывающим истину. А ложь белой — до смешного чистейшей, снежной — паутинкой сковала тело Намгю, не позволяя вырваться. Потому что выбор сделан.