А когда наступит утро

Мо Жань смотрит в окна павильона Алого лотоса, пытаясь разглядеть в тусклом свете свечей Чу Ваньнина. Одной рукой Тасянь-Цзюнь держится за свой раненый бок, марая черные, скрывающиеся во мгле, одеяния. Смрад крови преследует его даже после того, как Мо Вэйюй покидает поле боя, кажется, вся его плоть, от кожи до кости, пропитана ароматом смерти. Иногда Мо Жаню чудится, что в низине горы, его ожидают посланники Ямараджа, готовые отвести императора на суд Яньло-вана. После, Мо Вэйюй трет лицо, и мираж исчезает. Даже если бы смерть маячила на горизонте, Тасянь-Цзюнь бы никогда не спустился в Диюй в одиночку, если в мире живых останется Чу Ваньнин. Так повелось: наложницу, даже если та еще дышит, хоронят со всеми почестями подле мертвого императора. В окнах павильона мелькает тень, и Мо Жань одергивает себя, лишь бы не протянуть руку в попытке коснуться и удержать ее, невесомую, всегда ускользающую от него, когда кажется, что вот-вот и он схватится за нее наконец. Тасянь-Цзюню на самом деле хотелось, чтобы аккуратная мозолистая от работы ладонь Чу Ваньнина вытянула его из этого черного болота, в котором, помимо императора, тонны гниющих трупов. Но все эти годы, в постели и на поле битвы, уснувший или бодрствующий, Ваньнин был так далеко. Выстрой вокруг него стены — он заберется на них и будет горделиво взирать сверху вниз. И пока Мо Жань будет хвататься за камни, ломая ногти и расцарапывая ладони, величественный старейшина Бэйдоу не двинет и пальцем. Сплевывая, Тасянь-Цзюнь и впрямь ощущает себя вшивым псом, бегущим на любой призыв Чу Ваньнина: подари ему взгляд украдкой, и никакая цепь императора уже не удержит. Мо Жань ненавидит. Ненавидит так сильно, что сердце бьется до болезненного быстро. Когда видит Ваньнина, когда слышит его колкие и резкие слова, когда чувствует его запах. Когда-то давно Мо Жань думал, что сможет стать острым клинком в руках Ваньнина, частью чего-то большого и прекрасного. Он замирал в ожидании: когда учитель направит? Но он ведь и впрямь самый настоящий небожитель, снизошедший до плешивой загнанной собаки. Нарисованный на полотне росчерками туши рукой талантливого мастера, тронешь — картина потеряет первозданный вид. Порой Божествам лучше и не спускаться вовсе, а полотнам художников оставаться лишь частью искусства. Гнев закипает в груди. Бугуй волочится за Мо Жанем, оставляя рваные следы на сырой земле. Пик Сышен должен был взрастить в Тасянь-Цзюне цветок свободы, но что он получил в конечном итоге? Порой ему хочется открыть глаза, проснувшись на чьей-то теплой груди, и понять, что ему больше нечего бояться, не за что сражаться. Мо Жань врывается в павильон, охваченный неизвестными чувствами — пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, и хочется сжать ладони на это тонкой бледной шее, оставить уродливые фиолетовые синяки. Весь Ваньнин бледный, почти светящийся изнутри, облаченный в кипенно-белое — такой до отвращения чистый, что даже птицы пред ним замолкают в знак почтения. Как бы Мо Жань не старался его замарать — вся грязь стекает по стройному телу, не оставляя и пятна. — Чу Ваньнин, — зовет Тасянь-Цзюнь. Боль в боку совсем его не тревожит. Окровавленной рукой он хватается за ссутуленное плечо — алый развод по чистому халату, как мазок киноварной краски. Шицзун не двигается. Утомленный холодным днем, он уснул среди своих глупых свитков, на которых Мо Жань едва мог разобрать хотя бы один иероглиф. Ваньнин никогда не засыпает так крепко подле него, Мо Вэйюя, и стоило лишь дыхнуть в его сторону, как ресницы начинают дрожать, а глаза приоткрываются. Но если бы однажды Ваньнин все же уснул рядом, на плече императора — Мо Жань не стал бы отрезать собственный рукав, чтобы дать Чу Ваньнину еще немного понежиться во снах, нет. Он бы отрезал руку целиком. — Ты простудишься, — говорит полушепотом Тасянь-Цзюнь. — И вновь будешь доставлять проблемы этому Достопочтенному. Ты одна сплошная проблема, шицзун. Глядя на собственные ладони, Мо Жань обтирает их об и без того запачканную одежду, а после — зарывается обеими в распущенные волосы Ваньнина. — Ненавижу тебя, — как-то болезненно и испуганно, так тихо, словно это нечто устрашающее, способное ранить и уничтожить. — Я ненавижу тебя, — с губ срывается, льется густой черной грязью, но что-то в глубине сердца не успокаивается. Не то, не так, неправильно. Мо Жань кусается. Это уже вошло в привычку — нападать первым, драть на мелкие куски того, что стоит напротив, даже если бессловно, даже если без злого умысла. Вот они оба, спустя восемь лет, у самого края пропасти. Голос разума Мо Жаня вдруг заговорил голосом Чу Ваньнина, а сам Ваньнин остался так и не отцветшим бутоном на ветке, единственным, кто с гордо поднятой головой встретил заморозки. Кто же знал, что морозы будут так сильны, что продлятся целое десятилетие. Мо Жань кусается, но он не знает зачем. Он мстил так долго, за маму, за Ши Мэя, за себя, что в итоге от мести осталась обугленная щепка, с каждым днем тлея, почти превращаясь в прах. Ваньнин был его злейшим врагом, — равным в бою даже теперь, лишившись ядра, — был его мужем. Ваньнин, неожиданно, стал всем, что окружает Мо Жань. Если Чу Ваньнин ходит под созвездием Большой Медведицы, то Мо Вэйюй — под созвездием дурака. Он так устал. Оглядываясь назад, он со скорбью видит самого себя, юного и одержимого, не беспокоящегося о будущем. Никто не сказал ему тогда, что, победив и взойдя на вершину, Мо Жань станет всемогущим ничтожеством. Один из них — пустое место, другой — пустое множество. Распяв Ваньнина в день своей коронации, он в итоге беспомощно вылизывал его окровавленного, как приблудный пес. Вызволив Ваньнина из водной тюрьмы, в которую его заточила Сун Цютун, он целовал израненные пальцы и льнул к ним, как все та же собака, стремящаяся получить толику тепла. Продирая глаза Мо Жань чувствует себя отчаявшимся стариком, что отклонился от заданного верного сценария и забыл свои реплики. Я ненавижу тебя — звучит так неправильно и искусственно, но он выверенно опережает удар в сердце кинжалом, пытаясь отдышаться, после оглядываясь. И приходит понимание — ранить его никто и не пытался на самом деле. Чу Ваньнин тяжело вздыхает сквозь сон. И в разрушенном замке мыслей и мечт Мо Жаня — этот звук оглушителен. В последний год Тасянь-Цзюнь дошел до крайности, не оставлял Чу Ваньнина даже в павильоне, бросая его либо в своих покоях, либо в соседних. Шицзун начинал сходить с ума и вылезая через окна, падая, разбивая колени и локти, упрямо возвращался в свой дом. Но для Мо Жань дом — это, в сущности, не место, а момент. Для него сон на коленях Ваньнина — найденный далекий покой после тяжелых битв. Наблюдать за тем, как шицзун готовит — хрупкая сцена милосердия, заботы, но Мо Жаню больше и нечего хотеть. Его мания в отрочестве: взять то, что принадлежит кому-то еще — исчезла. Отбирать уже не хочется, он и так забрал слишком многое у всего мира совершенствования, но не получил насыщения. Его желание, что бездонная яма, сколько туда не положи, будешь только и слышать, что утробное рычание. Вместо этих бездумных даров от людей, жаждущих прикоснуться к власти, жаждущих милосердия, Мо Жань желает оного — сердечного подарка, только вот Чу Ваньнин до больного скуп на дары, даже самые простые. Даже если не имеющие цены. — Ваше Величество, — шелестит за спиной Тасянь-Цзюня. — Вы вернулись, — шорохи ознаменуют поклон евнуха Лю. В ответ Мо Вэйюй усмехается. Он всегда возвращается, но, в последнее время, никогда — целым. — Чем занимался Ваньнин? — Грязные пальцы перебирают волосы мужчины, заплетая кривую косу. — Он никуда не выходил, — сообщает старик. — Целый день вычитывал что-то в свитках, даже к еде не прикоснулся. — Блять, — смеживает веки император. — Так затолкал бы силой, — крепкая хватка руки на загривке усиливается, царапая короткими ногтями тонкую кожу. — Вы бы убили меня опосля. Мо Жань задумывается: он бы действительно мог. Каждый, кто смел хотя бы взглянуть на теперь уже смертного Бэйдоу, уползал с пустыми глазницами, если все еще мог двигать конечностями. — Знаешь, старик Лю, — говорит Мо Вэйюй после долгих минут непрерывной тишины. — Порой мне до смерти хочется уйти куда-то далеко отсюда, где никто бы меня не узнал. Смог бы я ступить на путь искупления? — И не дожидаясь ответа: — Я опоздал. Какая бы глупая и наивная надежда не теплилась в его сердце, она в секунду уничтожалась волной больной злобы. Мо Жань пытается отсрочить собственный конец, думая, что его не отправят на казнь и не растерзает толпа, пока в нем есть хоть что-то от человека, сохраненное в сухих мозолистых ладонях глупого ненавистного мужчины. — Никогда не поздно изменить то, что сделано. Путь, что проделало Ваше Величество, был долог и тяжел, потому, обратная дорога будет не легче. Понять однажды, что ваши поступки были ошибочными лучше, чем погибнуть с уверенностью в собственную безоговорочную правоту. — Я не хочу ничего менять теперь, когда все испортил. Мне больше некого спасать, я убил всех. Мне хочется, чтобы время повернулось вспять. — Это, увы, невозможно, Ваше Величество. — Ты хочешь уйти, старик Лю? Этот Достопочтенный отпустит тебя... — Нет, Ваше Величество, не хочу. — Тогда чего желает твое сердце? — Покоя для Вас, покоя для господина Чу. Я никогда вас ни о чем не просил, но, Ваше Величество, отпустите его. Мо Жань резко оборачивается. Мо Жань делает шаг вперед. Бугуй с громким звоном падает на пол. Евнух Лю даже не дрогнул. — Вы можете сколько угодно держать его в клетке, ломать его, но характер господина Чу, — старик улыбается. — Он будет сражаться до последнего своего вздоха. Он никогда не склонит голову, пока сам того не пожелает. Господин Чу хочет помочь Вам, но кто же тогда станет помогать ему? — Этот Достопочтенный видит: вы с Ваньнином так сблизились, шицзун так добр со всеми, со всеми людьми, даже случайными простолюдинами, но никогда — со мной. — Вы ошибаетесь, Ваше Величество. Господин Чу всецело заботится о Вас. Порой мне кажется, что Ваше сердце и глаза затуманиваются рядом с ним. Вы лелеете засохшую лилию, не обращая внимания на цветущую розу. — Это Чу Ваньнин — цветущая роза? — Заливается смехом Мо Жань. — Тогда, пожалуй, Этот Достопочтенный — нежный бутон лотоса? Если подумать, то Чу Ваньнин мог бы сравниться с розой — прекрасный, к нему пальцы сами по себе тянутся, но стоит его лишь коснуться невесомо и хлынет кровь. Тасянь-Цзюнь мог бы переломать все на свете розы, захлебнуться собственной кровью, но тонкий и, на первый взгляд, хрупкий стебель Чу Ваньнина, выстоит. — Если Ваша ненависть так сильна к господину Чу, почему вы не убьете его? Мороз, словно цепь, сковывает Мо Вэйюя по рукам и ногам. Убить Чу Ваньнина? Он пытался, он желал, но каждый раз Бугуй в ладони дрожал, нависнув над мужчиной. Столь быстрая смерть — недостаточное мучение. Ши Мэй истекал кровью, стонал от боли, рыдал, пока Мо Жань, вторя его крикам, пытался дозваться шицзуня. И как он поступил с ними обоими? Бросил. — Слишком легко — просто убить его, он не искупил свои грехи, — и немного подумав, решил добавить: — И никогда не искупит, это непозволительная для него роскошь. Чу Ваньнин обречен на вечность здесь, — Тасянь-Цзюнь обвел ладонью спальню в павильоне Алого лотоса. — Со мной. Ваньнин заворочался на стуле, бормоча что-то в сложенные руки, и Мо Жань моментально переключился на него, одергивая ладони. Он стоял перед ним, ожидая пробуждения мужчины, как маленький неразумный ребенок стоит в ночи у постели матери. — Лю-гун? — Позвал Чу Ваньнин, поднимаясь на ноги. — Вместо своего мужа, ты зовешь какого-то другого мужчину? — Вэйюй рыкнул на него, хватая за плечи. — Мо Жань, — мужчина распахивает сонные и покрасневшие глаза в удивлении. — Почему ты вернулся так рано? — Решил, что с тебя достаточно отдыха, — он дает Лю-гуну отмашку, чтобы он убирался поскорее из павильона Алого лотоса. Чу Ваньнин бегло осматривает Мо Жаня и останавливается на раненом боку. Он поднимает взгляд на императора, страшная смертоносная вьюга сталкивается с таким же по силе бураном. — Любуешься тем, что этот Достопочтенный истекает кровью? Твой драгоценный первый ученик сделал это, — красивые очерченные губы Тасянь-Цзюня кривятся в злобном оскале. Великий Юйхэн в тусклом свете свечей кажется почти великомучеником, а сонное умиротворение делает его подобным ликам с тханки. Он кажется смиренным, принявшим свою участь. Тасянь-Цзюнь падает с шумом на колени, яростно бормоча себе под нос что-то гадкое, и стискивает меж пальцев тонкое нательное одеяние Чу Ваньнина, пачкая белоснежную кипенную ткань кровью. Что удивительно, брезгливый мужчина даже не морщится, как часто, бывало, он подхватывает чужие ладони, сам мараясь в багрянце. Его руки ледяные, что не удивительно — уснуть с открытым окном, да еще и в одном слое одежд. — Мо Жань, — зовет Ваньнин. — Мо Жань. Имя императора срывается с языка мужчины, как скатываются алые капли с острия Бугуя. — Мо Жань, — он не ждет, что тот взглянет на него, но, вопреки всему, Тасянь-Цзюнь поднимает голову со своей груди. — Я знаю, как воскресить Ши Мэя.

***

Когда Чу Ваньнин находит в старой рваной книге, которую ему недавно принес Мо Жань, способ воскрешения, он на самом деле не долго думает. Что ему осталось? Тасянь-Цзюню с каждым днем становится все хуже и хуже, его ненависть, которая раньше распространялась на всех других людей, теперь обратилась и на него самого. Он сам выходит на поле битвы, пренебрегая шашками, получает рваную рану за раной, а после — даже не позволяет им затянуться, вновь рвется в бой. Каждый раз Мо Жань приходит к нему, истекающий кровью, кладет голову на колени Ваньнина, и единственный признак, по которому можно определить, что он жив — его мелкое истерическое подрагивание. Весь пол в павильоне Алого Лотоса залит несмываемой кровью Тасянь-Цзюня. Ваньнин считает пятно за разводом, измеряет их шагами, касается ладонями. Он не знает, как вынуть из сердца Мо Жаня этот гадкий цветок, но, может быть, если Чу Ваньнин сможет вернуть ему Ши Мэя, то… Может быть, тогда растение начнет вянуть? Мужчина молчит пару дней, дожидаясь Вэйюя. Он каждые несколько часов выглядывает в окно в жалком унизительном ожидании, мечтая только о том, чтобы увидеть Мо Жаня хотя бы живым. Пожалуйста, просит он, небеса никогда не были ко мне благосклонны, и сам я ничего и никогда у них не просил, но хотя бы сейчас, в эту минуту, пусть он будет жив. И Мо Жань приходит к нему поздней ночью, когда корпящий над фолиантами Чу Ваньнин мечется в стороны от каждой мелькающей за окном тени, окликает Лю-гуна каждые полчаса, а после погружается в полубредовый сон. Во сне найти покой ему тоже не удается, где-то на задворках сознания он слышит приглушенный голос Мо Жаня, невесомые прикосновения к собственному телу, и едкий запах крови. Даже не приходится гадать чья она. Тасянь-Цзюнь уже привычно ругается, злится, и обессиленный падает на колени, смотря в пол. Тут не нужно ничего говорить, одного взгляда на него хватает, чтобы понять: долго он так не протянет, силы на исходе. И тогда Ваньнин дрожащим голосом, разбивающим колючую густую тишину ночи, говорит: — Мо Жань, — он не ждет, что тот взглянет на него, но, вопреки всему, Тасянь-Цзюнь поднимает голову со своей груди. — Я знаю, как воскресить Ши Мэя. Ваньнин был готов встретить больную радость, безумную злобу, безмерное горе, но все, что говорит ему Император — это жалкое "И как?". Так, словно ему это давным-давно совершенно безразлично. Так, словно ему нужно сделать над собой усилие, чтобы вспомнить, кто же такой этот Ши Минцзин, о котором говорит Ваньнин. Чье это имя? Давно забытое и стертое из памяти. Тогда мужчина подтягивает к себе со стола книгу и зажигает свечу. Указывает на обведенные аккуратно чернилами строки, и зачитывает в слух:

"Для воскрешения требуется провести ритуал обмена жизненной нитью. Мертвый должен знать Живого, их нити жизни прежде должны пересекаться.

Нужно вспороть грудь Живого, привязать духовные нити к его сердцу и связать эти нити с Мертвым.

Для того, кто обменивает свою — это нестерпимая боль в течение суток, словно из тебя вытягивают жилу за жилой и дробят кость за костью, спазмы сердечной мышцы и потеря сознания.

Обязательно наблюдение, чтобы поддерживать Живого в сознании. Наблюдающий также должен укреплять духовные нити, пока жизненная нить не перестанет их отторгать. В конечном итоге, нити жизни и смерти переплетаются и происходит обмен."

— Что это? — Тяжело вздыхает Тасянь-Цзюнь, пытаясь притянуть к себе Ваньнина ближе. — Способ, — он поджимает губы. — Должно получиться, в этом… — мурашки бегут по его телу. — Нет ничего такого, спустя сутки после ритуала, Ши Мэй должен прийти в себя через пару часов, и… Мо Жань одним легким взмахом руки выбил книгу из чужих ладоней. — Что за, блять, Чу Ваньнин? Тебе так хочется поскорее подохнуть? Почему бы тогда этому Достопочтенному не прирезать тебя сию секунду? — Грудь Императора быстро вздымается, в сжатом кулаке он создает шашку, которую тут же разбивает о стену. — Что вновь не так, Мо Вэйюй? — Ваньнин ощетинивается. — Я знаю, я знаю, что я виноват в смерти Ши Мэя, ты напоминал мне об этом каждый день, я нашел способ все исправить, и ты вновь недоволен, — тонкие губы дрожат от нервов и бесконечной усталости, недосыпа и отчаяния. — Что я должен сделать, чтобы… — Тебе никогда не искупить то, что ты сделал, — как-то вяло отвечает Тасянь-Цзюнь, словно эта игра в обвинения, длящаяся уже девятый год, приелась ему. — Это не искупление, это возможность, Мо Жань. — Нет, — кратко и четко. — Ему не будет больно, он ничего не почувствует. Тасянь-Цзюнь сжимает челюсти так сильно, что бегут желваки. — Всего лишь сутки, это не так много, Мо Жань, вот, сам прочти, — он вновь тянется за книгой, но Вэйюй хватает его под руку, не позволяя сдвинуться со стула. — Ему не будет… больно, — повторяет он. — Тебе будет. Чу Ваньнин замирает. — Что? — Тебе будет больно. Ты умрешь. — Я знаю. — Ты знаешь? Шицзун, я никогда бы не подумал, что ты хочешь побыстрее избавиться от этого Достопочтенного даже если ценой станет твоя жизнь! Ты так сильно ненавидишь меня? — Мо Жань… — Я не буду делать этого, — оговаривается он. — И тебе Этот Достопочтенный не позволит. — Почему? — Чу Ваньнин с силой хватается за постель, перетирая ее меж пальцев. Мо Жань замирает, хватаясь за виски, морщится, словно от какой-то сильной невыносимой боли, разъедающей его мозг. Боль в боку продолжает сковывать все его тело при каждом мимолетном движении. — Не знаю, — говорит он, нарушая тревожную тишину. — Ты не хочешь, чтобы Ши Мэй видел это все? — Спрашивает вдруг Ваньнин, цепляясь за эту возникшую внезапно мысль. — Он был… он добрый человек. Он поможет, я знаю, Мо Жань. — Не говори о нем так, словно Ши Мэй жив. Он мертв и точка, ничего не изменится. — Мо Жань, я прошу тебя, подумай. Сколько раз ты пытался найти способ, чтобы его вернуть? Множество. Теперь он есть, ты должен попробовать. — Тогда я просто возьму Сюэ Мэна для этого, — скрежещет зубами мужчина. — Они были знакомы, все подходит, просто отлично. Почему это обязательный должен быть ты? — Его голос срывается на хрипы, и он обрушивается на пол, зарываясь лицом в белые одежды мужчины. — Жертвенный для всех вокруг, жертвуешь собой ради Сюэ Мэна, ради простых людей, которые поливали тебя грязью за спиной, а теперь? Почему это всегда должен быть ты, Ваньнин? — Почему это должен быть кто угодно, кроме меня? Ему хотелось сказать, что он жертвовал всем, что у него есть — честью, гордостью, достоинством, духовной силой, и, наконец, жизнью — ради Мо Жаня. Но Чу Ваньнин никогда не мог сказать того, что у него таится в душе, вопреки всему — в его языке была тысяча мелких костей, что ломались каждый раз, стоило Юйхэну начать говорить. Чу Ваньнин по наитию зарывается ладонями в пушистые волосы Мо Жаня, стаскивая с его головы тяжелый мяньгуань. Его пальцы касаются затылка, слегка оттягивая волосы. Мо Жань довольно выдыхает в колени мужчины. — Я прошу тебя подумать, — просит Ваньнин. Оковы, крепко оплетающие заполошно колотящееся сердце, стискиваются сильнее. — Что у нас осталось? Тасянь-Цзюнь крепче стискивает ладонями тонкие щиколотки мужчины, до боли, до фиолетовых синяков, которые будут болеть все следующие дни. От них двоих осталась только кучка пепла, ничего не стоящего, который разносит ветер по залитой кровью земле. Чу Ваньнин так устал. — У этого Достопочтенного остался только ты, — шепчет он. — Я знаю, как сильно ты ненавидишь этого человека, в тебе нет ни капли жалости, шицзун, всю жизнь ты лелеял и горячо любил этого жалкого ублюдка, Сюэ Мэна, ты, — голос мужчины срывается, он почти хрипит от боли, от ненависти, цветущей в его сердце. — Ты бы никогда не пожертвовал своей жизнью ради этого Достопочтенного. "Нет" — хочет сказать Ваньнин, встряхнуть Мо Жаня, умолять его продрать глаза от своего десятилетнего кошмара. Все, что делал Чу Ваньнин — это пытался спасти Мо Жаня, помочь ему, он протягивал своему ученику руку раз за разом, и пусть ее ломали, гнули, отпихивали, мужчина был непреклонен. Ваньнин не привык сдаваться. У него кроме веры ничего и не осталось. И сейчас он лишь готовится к собственному финальному акту, жертве, о которой никто не просил. Мужчина цепляет подбородок Тасянь-Цзюня, безмолвно прося посмотреть себе в глаза. Все, что он видит — глубокая тьма, вязкая и глухая, туда никто не стал бы окунаться по собственной воле, потому Мо Жань привык топить людей в этом болоте. Ваньнин задерживает дыхание, гладит дрожащими пальцами выдающиеся скулы императора, и окунается в черные воды. Он опускается на самое дно, крепко хватаясь за Мо Вэйюя. — Мо Жань, — зовет мужчина. — Ваньнин, — отвечает тот, и смотрит на шицзуня взглядом побитой и усталой собаки, которой проще прибиться хоть к кому-то, даже к самому ненавистному человеку на свете. — Я, — он вцепляется зубами в острое колено Чу Ваньнина, стискивая зубы, раня тонкую кожу. — Я ненавижу тебя, — горячие слезы текут по его окровавленному лицу. — Ненавижу, — с языка капает яд, выжигая на теле мужчины клейма. — Скажи этому Достопочтенному, что и ты ненавидишь. Он молчит, не переставая рвано гладить лицо ученика. Грудь заполошно вздымается от боли, в глаза словно насыпали песка с горкой. — Скажи, — Мо Вэйюй снова кусается. — Нет смысла пытаться скрыть, что уже и так известно этому Достопочтенному. — Прости меня. Мо Жань щурится, и в тусклом мерцании зажженных свечей, отражающихся в окне, ему кажется, что светится сам Чу Ваньнин. Как небожитель, священное божество, и сколько раз не окуни его в грязь, он поднимется на ноги, ослепляющий всех неземной красотой. Что он сделал не так? Почему Мо Жань никак не может получить удовлетворения, сколько бы он не мучал Чу Ваньнина? Почему с каждым днем ему становится все хуже и хуже, и одно желание сжирает его душу — свернуться подле шицзуня, как бездомный щенок, и больше не открыть глаз. Он так любит Ши Мэя: когда тот умер, Мо Жань похоронил весь заклинательский мир, втоптал ногами в грязь и раскроил землю на пополам. Но если бы умер Чу Ваньнин, его кровный враг, его учитель, Мо Жань бы без раздумий нырнул вместе с ним в могилу. — Мо Жань, пойми, — Ваньнин хрипит. — Мне все равно долго не прожить без золотого ядра, я с каждым днем все ближе к смерти, — он мягко кладет руку на губы ученика, искривленные злобой. — Я умру. И лучше бы мне умереть в попытке помочь тебе. — Ты не умрешь, пока жив этот Достопочтенный, — Тасянь-Цзюнь заполошно качает головой. — И, к тому же, кто сказал, что этому Достопочтенному нужна твоя помощь? — Ты любишь его? — Спрашивает Ваньнин, ощущая, как его старый уродливый шрам раскраивают и выворачивают наружу, когда он слышит ответ. — Да, конечно, но такому как ты, этого не понять. Потому что у тебя нет сердца, ты просто кусок льда, ты не знаешь, что такое любить, — Мо Вэйюй почти задыхается от того, как старается быстро вылить ушат грязи на Ваньнина. — И тебя тоже никто никогда не полюбит, в твоем существовании нет никакого смысла, ты только все портишь, все это, — Мо Жань поднимается с колен, обводя руками павильон. — Произошло по твоей вине, ты все испортил. Лучше бы тогда умер вместо Ши Мэя, по тебе бы никто не плакал... Чу Ваньнин прячет дрожащие ладони в широкие рукава одежд, желая лишь закрыть уши, только бы не слышать колючих слов Тасянь-Цзюня. — Хорошо, — его голос срывается, но мужчина спешит исправиться, подавляя волну горьких слез и невообразимой боли. Даже если бы Ваньнин кинул Мо Жаню под ноги свое горячее бьющееся сердце, он бы рассмеялся и раздавил его, даже не заметив. — Раз так, то ты, должно быть, согласен провести ритуал? Тасянь-Цзюнь обрывает свой монолог, замирая посреди комнаты. Его злоба моментально сходит на нет, и вот, перед Ваньнином вновь тот самый потерянный и неуверенный мальчик, каким Мо Жань был, переступив порог пика Сышен, теперь стертого с земли. — Если я так ненавистен тебе, — продолжает мужчина. — Есть ли смысл: жив я или мертв, никто не будет... сожалеть, — он поджимает тонкие губы. — В моем существовании и впрямь никакого смысла. — Смысл твоего существования — служить этому Достопочтенному. — Я никогда тебе не служил, никогда не буду. — Чу Ваньнин, — Мо Вэйюй хватает распущенные волосы Ваньнина так крепко, что, кажется, вот-вот сорвет скальп с черепа. — Если ты так хочешь, то я лично вырву из тебя то, что ты называешь сердцем. Каждому, кто хоть раз видел тебя, известно: сердца у тебя никогда и не было вовсе. — Половине ты выкокол глаза, они даже не успели взглянуть на меня как следует. — Никто не смеет смотреть на то, что принадлежит этому Достопочтенному, — мужчина склоняется над Ваньнином, яростно вцепляясь зубами в его губы. Кровь полилась по острому подбородку Чу Ваньнина. — Сколько этот Достопочтенный будет учить тебя, шицзун? — Широким мазком языка он слизывает багряные ручейки, бегущие по шее Ваньнина. — Если ты не можешь запомнить таких простых истин, то какой же из тебя был учитель? Чему ты меня мог выучить? Если я так тебе омерзителен, это только твоя ответственность. — Учителя открывают дверь. Ученики входят самостоятельно. — Значит, этот Достопочтенный вошел неправильно, споткнулся? Или ты выбрал не ту дверь? — Рычит император. — Да будь у меня их сотня, из сотни дверей, хотя бы десятка, я бы выбрал правильную, но ты открыл для меня эту, как я мог ослушаться и не войти? Ошибся ты, а виноват вновь этот Достопочтенный? Чу Ваньнин тяжело вздыхает, его тонкие губы подрагивают. Кровь течет по подбородку, как кроткие слезы. Каждый раз, закрывая веки, он словно умирает, и смерть смотрит темными бешенными глазами Тасянь-Цзюня. Он просыпается с осознанием страшной тайны, поднимается на ноги, и делает вид, что забыл обо всем. Но гадкий червь в его голове выгрызает пути, стремясь выбраться из черепной коробки, напоминает Чу Ваньнину о цветке в сердце ученика. — Отпусти себя, Мо Жань, — просит мужчина. — О чем ты просишь этого Достопочтенного? — Ты приближаешь свой конец, отнимаешь собственный рассудок. Если думаешь, что я страшусь твоих угроз и не сделаю так, как считаю нужным, то ты ошибаешься. — И что же ты сделаешь? — Тасянь-Цзюнь склоняется над Ваньнином, деля их дыхание на двоих. — Считаешь, что ты один из ныне живущих был знаком с Ши Мэем? — Юйхэн горделиво вскидывает подбородок, и Мо Жань моментально возвращается во времена своей юности, когда Чу Ваньнин казался недвижимой скалой, нависающий над своими учениками. — О, так ты хочешь, чтобы я убил всех тех? Этот Достопочтенный подозревал, что внутри тебя зреет жажда крови, шицзун. Тебе стоило просто попросить меня, — его горячий язык скользит по чувствительной родинке Чу Ваньнина за ухом. Тот содрогается, хватаясь за ссутуленные плечи Тасянь-Цзюня. — Пойми, Чу Ваньнин, жизнь — это не милость богов. Люди утопают в грязи, они несчастны, и теперь ты хочешь оборвать собственные мучения так просто? Этот Достопочтенный тебе не позволит. Ты обречен на бесконечные страдания вместе со мной. Твоя жизнь зависит только от меня, если я захочу умереть — ты умрешь, но, если я захочу жить дальше, ты... — он запинается. — Ты не посмеешь меня покинуть. Ты не посмеешь покинуть меня, Чу Ваньнин, потому что в аду слишком холодно одному, а ты боишься морозов и легко заболеваешь. Ты не посмеешь покинуть меня, Чу Ваньнин, потому что ты все еще мой учитель, тебе положено заботиться о своем ученике, каким бы тот ни был. Ты не посмеешь покинуть меня, Чу Ваньнин, потому что ты — это единственное, что у меня осталось. Вся эта жизнь — подделка, но подделка, это ведь не так плохо, подделка — это очень даже хорошо. Подделка — это лучше, чем совсем ничего. И это так же все, что есть у Мо Жаня. Тасянь-Цзюнь слабо усмехнулся и поднял Чу Ваньнина на руки, падая вместе с ним на всклоченную постель. Едва уловимый запах хайтана невесомо ласкал Мо Вэйюя, и тот, уткнувшись в худую грудь своего шицзуня, закрыл глаза, желая провести так отмеренный ему век. Или хотя бы остаток ночи, потому что иногда Мо Жань может позволить себе быть оппортунистом. Ненависть на какое-то тонкое неуловимое мгновение угасла, и он крепче сжал руки, обвитые вокруг Чу Ваньнина А когда наступило утро — потому что утро всегда наступало — и в окнах задребезжал рассвет, он отпустил. Мо Жаню снова приснилось, что он проснулся из-за того, что совсем рядом Ваньнин тихо зовет его. Приподнявшись, Тасянь-Цзюнь обнаружил вокруг только пустые кувшины от грушевого вина, а повернув голову в сторону, он видит лишь мертвое тело Ваньнина, погребенное под толщей вод. Скоро алкоголь подействует и боль умолкнет, и все вновь станет как раньше, пусть и на короткое мгновение, пусть даже во сне. А когда наступит утро — потому что утро всегда наступало — Чу Ваньнина не станет.