Раскаяние

— Несколько сотен лет в одиночестве, любовь моя… Мне это знакомо… — с нежной улыбкой произносит Дюпре и обнимает Барнабаса. Он вздрагивает. Ему есть за что извиняться перед Коллинзами за все то зло, которого они натерпелись от Анжелики. Но основной его просчет — это Жозетта, которая вспомнила Барнабаса в этой жизни и вернулась. Мертвое сердце полно печали. Она его по-прежнему любит, хотя должна ненавидеть. Одиночество. Ему с трудом понятно то, что хуже в этом состоянии: когда тебя считают безумцем и отказываются слушать или когда насильно отделаяют от социума. В том и том случае, его Жозетта не виновата. Она жертва обстоятельств. Распутство Барнабаса в юные годы не дало ему ни болезней, ни разочарований. Но если бы он только знал, что одна его мимолетная интрижка так повлияет на судьбу стольких людей, то отказался бы от этого. Взял бы себя в руки. Жозетта и в восемнадцатом веке была невозможной. Из всех людей, которые отдавали ей свое сердце, она выбрала его. Любовь неподвластна логике или расчетам. Потому что Барнабас сам полюбил словно впервые, забыв обо всех, с кем делил постель. Теперь вместо распутства — жажда крови, которая не утихает. Она теперь у и Жозетты. Оба выходят ночью в поисках забредших душ для того, чтобы насытиться. Не такого он хотел. Не этого желал, когда клялся Дюпре в вечной любви, но теперь ничего не изменить. Он разрывает объятия с Дюпре, чтобы заглянуть к ней в глаза. — Прости меня за это. Она качает головой, когда он берет ее за руки. У обоих страшные когтистые лапы… — Без тебя мне было бы куда хуже. Не извиняйся. Барнабас слабо улыбается — в этом вся его Жозетта. Добрая, в отличие от него.