Agony

      Ночные огни проносились мимо до тошноты медленно. Словно издеваясь над ней, они скользили противными световыми дорожками, разрезая остальной мир на лохмотья.       Лэйн фокусировала съезжающий то и дело с дороги взгляд на размытом от скорости асфальте. Выходило так себе, и «ложащаяся» вправо стрелка спидометра только мешала, но и сбросить скорость она не могла.       Не по своей воле.       Не когда до дома Анны оставались каких-то несколько сотен метров.       Она чувствовала, стоит остановиться — и она упадёт лицом на руль. И дело было не столько в количестве плескавшегося в крови алкоголя, хотя, и он неплохо «вложился» в состояние девушки, сколько в бесконечной усталости. Ей бы провалиться в забытие. Не сон, сон уже нихера не спасал: что со снотворными, что без — Лэйн не вытеснить её образ из воспалённого мозга.       Миссия невыполнима.       Лэйн встряхнула головой, отгоняя ненужные сейчас мысли, и вновь сконцентрировалась на дороге. Пальцы впились в руль до побелевших от напряжения костяшек, но она, казалось, не обратила на это никакого внимания.       А ведь несколькими часами ранее она даже и не думала напиваться.       Просто, так вышло.       Просто, так совпали: её желание сменить седативные — и бар напротив столь удачно выбранного парковочного места. Ей нужна была разрядка. И порядок. В голове, где мысли-мухи разлетались броуновским движением.       Раз.       Она проглотила первый бокал почти залпом и скривилась против воли, когда терпкая жидкость опалила горло. До головы она не добралась: мухи всё так же назойливо выстраивались в навязчивое «Анна».       От греха подальше Лэйн спрятала телефон в карман.       Два.       Вторая порция в обмен на несколько купюр. Двойная доза, и в этот раз она исчезала значительно медленней. А вместе с ней жужжащие мысли лениво замедлялись, переползая на сторону слепой уверенности.       В том, что ей, наверное, плевать.       Лэйн, совсем точно, плевать.       Её эта история откровенно и полностью заебала.       И она прекрасно знала, что этим всё закончится.       Три.       Врёт.       С Анной рядом она никогда не могла предчувствовать беду. Её-беду. Её бы Лэйн ни на какое спокойствие не променяла. И она могла заливать правду алкоголем — и заливать всем вокруг, что ей похуй, вот только суть от этого оставалась всё той же.       Она в этом дерьме вполне осознанно. Мазохистка чёртова.       Четыре.       У неё совсем не осталось наличных.       — Душу не принимаете? — попыталась пошутить она, но бармен устало покачал головой.       Он оценивающе взглянул на Лэйн и пустой стакан в её руке. Вздохнул. Получилось почти правдоподобно.       — Так хреново? — спросил он вместе ответа.       Хуево, чувак.       Настоящая агония.       Но тебе об этом лучше не знать. И потому Лэйн просто кивнула. И угораздило её забыть кредитки в машине. А бармен с очередным вздохом и уверенным «последняя за счет заведения» плеснул всё же двойной односолодовый в гранёный стакан. Понял, что девушка без этой дозы спиртного не выплывет сегодня.       У Лэйн создавалось ощущение, что она — как рыбка в сети, плавает-плавает, но всё время натыкается на злосчастную верёвку. И не перегрызть её, и не разорвать. С каждым разом всё толще становится и всё сильнее стягивает.       А она барахтается.       Идиотка.       Жизнь её точно не учит. С каждой встречей всё сильнее подсаживается на крючок Анны. Её редкие сладкие улыбки — кинжалами по грудной клетке. Издалека и со всей силы, каждый раз — в «яблочко». Грёбаный фокусник-недоучка всё время попадает в сердце, хотя должен по всем правилам целиться в доску, что позади.       Рядом.       Не насквозь.       Хочется разорвать рёбра руками и вытащить бесполезный орган самостоятельно, но Лэйн, наверное, слишком для этого слаба. Она не сможет провернуть это в одиночку. Слышишь, малышка? Не хочешь в долю?       Из Анны вышел бы отличный палач.       Её улыбки — это ложь, и девушка прекрасно это понимает.       Её улыбки — лучший в мире наркотик, и Лэйн не сможет уже соскочить.       В ней уже столько кинжалов, что в пору открывать оружейную лавку. Добрый вечер, милостивый государь, вам какой? Вот, например, самый последний, с него всё ещё не сошли отпечатки помады, а есть и более старые модели. Есть с зубчиками, знаете, чтобы держалось лучше...       Уже заворачивая к дому Анны, Лэйн вспомнила, что могла бы и позвонить. Она могла. Она уже почти нашла её имя в списке контактов, пролистывая методично вниз вместо того, чтобы воспользоваться поиском. Так — больше времени, чтоб передумать. Сжимая в одной руке подозрительного вида пакетик с парой таблеток, а большим пальцем другой скользя по глянцу экрана вверх.       И именно в тот момент вездесущему бармену приспичило предостерегающе покачать головой:       — Не стоит мешать, — веско посоветовал он.       Не стоит мешать алкоголь с амфетаминами. Мешать сейчас — верный путь к тахикардии и ночи в обнимку с толчком.       Вполне резонно.       Вот только что-то Лэйн подсказывало, парень говорил не про дурь. Не только про дурь.       ...не стоит ей мешать.       Не стоит мешать её и всю эту психотропную дрянь.       Потому что от одной Анны уже нехило так сносит башню.       Но девушка, как всегда, делала всё наперекор.       Она сама себе приговор подписала, когда только решилась на этот спектакль двух актёров. Медленная смерть. Болезненная. Никаких поблажек.

      ...на улице холодно. На улицу падает мокрый снег, сносимый на обочины порывами ветра. Лэйн отсутствующе закуривает, облокотившись на перила, наугад нажимая на кнопки домофона.       Всё равно не откроет.       И когда с тихим скрипом отворяется парадная дверь, девушка на секунду думает, что её знатно глюкануло. Иначе, откуда тогда появилась Анна, в одной пижаме и тапочках, с выбившимися из «хвоста» каштановыми прядями: до омерзения «домашняя». В этом было что-то запретно-притягательное. Сексуальное.       Совершенно для неё недосягаемое.       Лэйн протягивает к ней руку, осторожно дотрагиваясь до непослушной пряди и заправляя за ушко.       Не_видение.       Не отшатнулась.       — Шапку забыла надеть, — констатирует Лэйн очевидное.       Охуенное приветствие.       Анна качает головой, кажется, не улавливая сути происходящего. Улавливая вовсе не ту суть. Хмурится. Эта искра недовольства в её глазах: потому что разбудила в полчетвёртого ночи, или?..       Нет.       Нет «или».       Неоконченные предложения уже вошли в привычку. Она не знала, что прибавить еще. После «или» у неё не находилось другого варианта.       А Анна всё хмурится, бросая короткие взгляды за спину девушки и вылавливая очертания авто.       — Совсем сдурела за руль садиться? — и голос уставший, хоть и с нотками раздражения. Злится.       Сдурела.       Ты бы только знала, насколько...       Лэйн не ожидает сильного удара в плечо, ни с того ни с сего «прилетевшего» слева. Теряет равновесие — физическое. (Ментальное она потерял многим ранее.)       И мир снова смазывается.       Когда она начинает заваливаться вбок, Анна ловит её за руку. Вдыхает громко холодный воздух, понимая безвыходность ситуации.       Кусает губы.       И почему-то всё медлит.       А-го-ни-я.       Взгляд совсем чёрных в темноте ночи глаз обжигает не хуже открытого огня. Лэйн хочет отвернуться, но пытка слишком сладка. Грёбаная мазохистка.       — Давай, помогу, — перекидывая, наконец, её руку через плечи, Анна буквально на себе волочит девушку в дом.       Она закусывает губу, и Лэйн считает, это от тяжести. Точно от тяжести. Не от волнения. Волнение? За неё? Бред. Анна не может за неё волноваться по определению.       Лэйн слышит, как Анна бормочет под нос ругательства в её адрес. Она ни за что не поверит, что за ними стоит нечто большее, нежели простой набор букв.       Удивительно, но она согласна с Анной. Она дура. Последняя идиотка, возомнившая, что влюбиться в подругу — лучший выход.       Влю-била-сь.       А Анне это нахуй не надо.       Не от неё — уж точно.       И она ей, тоже, нахуй не нужна. Уж точно — не в той роли, в которой Лэйн сама хотела бы видеть себя подле.

* * *

      Утро ударит по голове ярким солнцем и звуком входящего смс. Рядом с диваном — её импровизированной кроватью — на низком столике будет стоять стакан с разведённым в воде антипохмельным, прикрытый аккуратным листом бумаги с парой нацарапанных ровным почерком слов.       Лэйн зацепится взглядом за псевдо-заботливое «ключи отдам вечером».       И скривится, комкая бумажку, с острым желанием блевануть. И вовсе не от количества выпитого накануне спиртного.       Сквозь потихоньку стихающий звон в ушах, она с трудом заглушит тоненький голос надежды, в который раз твердивший, что Анне, мол, не_похуй.       Врёт, опять врёт...       На самом деле, ей было абсолютно, совершенно точно, стопроцентно по-хуй.       Это аксиома.       И доказательства, как известно, ей не требуются.       Лэйн знает точно: деланная забота в наскоро накорябанной записке — снисходительное безразличие, приправленное снятием со своей совести всякой ответственности.       За неё.       И её блядские, никому нахуй не нужные чувства.