drowned

      Наверное, он не смог пережить в энный раз увиденную смерть матери, наверное, его запоздало догнал стресс из-за Кризиса, наверное, страх перед утратой скорости расшатал психику, наверное, у него наконец-то проявилось положенное ПТСР, наверное, он сошёл с ума — Барри надеется на это, вяло макая палочки картошки в соус и отправляя в рот, не чувствуя вкуса и старательно не смотря на Тоуна, насмешливо наблюдающего за ним из кресла.       Период отрицания кончился, наступило смирение, и Барри жует свой перекус в лаборатории, на соседнем столе лежит измеритель отрицательных частиц, всего один небольшой тест и будет ответ, действительно ли он рехнулся или же Тоун переместился из тела Нэша в его, захватив разум как паразит, как демон, как болезнь — проклятая раковая опухоль, разрастающаяся, убивающая, одетая в жёлтое и кривящая губы в оскале.       Исполнение мечты — Тоун так хотел стать Флэшем и вот оно, получите-распишитесь, осталось лишь выжить Барри в подсознание и вуаля, желанная победа в кармане.       Ещё забавнее от того, что Барри не собирается ничего с этим делать — у него просто нет сил, не теперь, когда его выгнала из собственного дома собственная жена в тяжёлый период, вышвырнув за порог как дохлую муху, и браслет на запястье горит угрожающе-тоскливым красным, совсем как глаза Обратного Флэша. — Я бы посоветовал купить пару бургеров «Большое Брюхо», но с твоим нынешним метаболизмом тебе столько не нужно. Печально, верно? И экономно.       Тоун издевается, плавно поднимается из кресла и подходит, нависая неизбежностью, неотвратимостью судьбы, напоминанием о поражении и потерях, и костяшки фантомно ноют, врезать бы несколько десятков раз, дробя рёбра в крошево, но ударить галлюцинацию невозможно, всё, что Барри может — огрызаться и гневно сверкать глазами, затыкать уши наушниками и слышать ненавистно-родной голос в голове. Повесить бы ожерелье из чеснока и искупаться в святой воде, но не поможет, ничего не поможет, Тоун отпустил Нэша, но захватил его, и если Барри расскажет команде, то поставит их под угрозу — он должен спасти хотя бы кого-то, он должен сдержать Тоуна хотя бы так, раз спидфорс мёртв, а Флэш умирает.       Единственное, что он ещё может — если, конечно, Тоун настоящий, а не порождение расстройства психики. — Бедный Барри Аллен, похоже, твоё «долго и счастливо» оказалось не таким уж долгим, мм?       От Тоуна пахнет электрическим озоном, морскими слезами и оголёнными медными проводами, знакомо, привычно, кажется, будто он и не уходил никогда, отлучался на минутку, заварить чай или переодеться, и теперь вернулся, чтобы никогда больше не уйти, не унестись прочь кровавой молнией, не бросить его позади, не перешагнуть через осколки того, кто был Барри Алленом, и Барри приподнимает уголки губ в слабом намёке на улыбку. Забавно, как всё вывернулось, извратилось, их мечты воплотились кошмарами, и Тоун останется с ним — как галлюцинация или призрак, не важно, но он здесь, и Барри вытирает пальцы салфеткой, протягивая руку и застывая, не коснувшись эмблемы на чужой груди.       Вопросительно вскинув брови, Тоун опускает взгляд на его ладонь, напрягаясь, будто ждёт вибрации, пронзающей сердце, но вот незадача — убить его кажется таким же невозможным, как переместиться в Кризис и исправить всё.       Слабак, всегда был слабаком, когда дело касалось Эобарда Тоуна, и некоторые вещи действительно неизменны, зафиксированы, и Барри смотрит в лицо того единственного человека, кто всегда верен ему — в извращённом и абсолютно больном смысле, но ведь Тоун приходит, снова и снова, не дав никаких клятв, а Айрис клялась у алтаря и вышвырнула его тогда, когда он больше всего в ней нуждался.       Наверное, сейчас, если попытаться, то можно будет войти в контакт с отрицательным спидфорсом, созданным Тоуном, надеть костюм и побежать, оставляя красный след — почему нет, в конце концов, свою силу он уже однажды получил от Тоуна, почему бы не повторить, ведь Флэш нужен городу, нужен команде, нужен ему самому. Просить помощи у Тоуна уже естественно, уже рефлекс, первая мысль при столкновении с кажущейся неразрешимой проблемой, и потому Барри возвращался в прошлое, возвращался к Тоуну, всё ещё наставнику, всё ещё твёрдому плечу, на которое можно опереться — наверное, поэтому он постоянно лажает, не чувствуя равновесия, потеряв точку опоры, и лишь вопрос времени, когда он рухнет, ломая колени, и не встанет.       Вглядываясь в льдисто-ртутные глаза, Барри понимает, что падение уже началось, неотвратимое, болезненное, окончательное — считанные секунды до конца, до оглушающего хруста и искр ослепляющей белизны, и рядом никого, кто поймает.       Печально, трагично-комично, но Тоун-Уэллс всегда был константой, тем, за что он держался, на что оглядывался, и вот теперь Тоун стоит перед ним, живёт в его голове, и никакой священник его не прогонит.       Отдёрнув руку, Барри не уверен, почему не дотронулся до Тоуна, чего боялся на самом деле, ощутить твёрдость эмблемы или пустоту воздуха, просовывая пальцы под рёбра в иллюзорном убийстве любимого приёма Обратного Флэша — Барри не хочет становиться им, не хочет уподобиться главному кошмару всей жизни, а Тоун, будто прочитав мысли, усмехается и садится на стол, слишком близко, раздражающе близко, волнующе близко, и нет сил встать и уйти.       Стул держит титановыми цепями, приковывает к месту, и он смотрит в лицо Тоуна, не зная, что сказать. — В чём дело, Барри? Разрабатываешь нелепую теорию о двойниках, потому что не можешь принять такой простой факт — твою жену не подменили, она тебя разлюбила. Открою тайну — такое случается, люди разводятся, влюбляются в других и изменяют, и твоя драгоценная Айрис всего лишь человек, и ваш славный дуэт «Барри и Айрис» вовсе не создан небесами и не обречён на вечность.       Каждое слово в сердце, ровно в цель, как и всегда, как и всё, что он говорит, потому что Тоун знает его лучше него самого, лучше кого-либо другого, и Барри тошно, но от правды не убежать даже спидстеру. Мысль о том, что Айрис похитили и заменили, действительно крутилась в разуме, соблазнительная, обещающая облегчение и объяснение, но Тоун разбил её в пыль — какая глупость, списывать ссоры на клонов, когда всё очевидно, когда люди расходятся, когда любовь просто заканчивается, и нет никаких причин, это жизнь, а Барри Аллену не привыкать терять любимых.       Горько, больно, далеко от сказки, но когда вообще что-то было сказочно и прекрасно, если вся жизнь — череда передышек между катастрофами, между чудовищами и потерями, между слезами и криками, между надгробиями и невозможностью напиться, сплошное разочарование со всплесками побед.       Почему Тоун всегда оказывается прав? — Я не отдам тебе тело, Тоун, не надейся. Как бы плохо мне не было, я не собираюсь давать тебе силу, так что свали.       Разумеется, он смеётся. Вялое сопротивление его ничуть не впечатляет, а звук смеха, беззлобного, низкого, редкого, вовсе безжалостно передавливает стремлению ругаться горло — зачем, если можно урвать для себя мгновения спокойствия, минуту из прошлого, когда Тоун был Уэллсом, когда Барри верил ему больше, чем себе, когда всё было хорошо, когда всё только начиналось. — Наивный Барри Аллен, ты не меняешься. Хотя, признаться, я ожидал немного другого — криков, ненависти и мозгового штурма, а вместо этого ты сидишь со мной и до сих пор ничего не рассказал. Надеешься справиться самостоятельно, Флэш?       Нет, конечно, в одиночку Обратного Флэша не победить, не ему точно, но подвергать опасности друзей, рисковать заразить их — увольте без выплат и отработки. — Не уверен, что ты настоящий.       Хмыкнув, Тоун щурится, раздумывая о чём-то своём, а Барри изучает его костюм, такой похожий и не похожий на его, и задаётся вопросом, почему их отношения должны быть такими, почему Тоун не расскажет, что случилось в будущем, что Флэш сделал ему настолько ужасного, что это невозможно простить и забыть, что даже месяцы совместной работы, бытности героями, бытности Флэшем это не перекрыли — но Тоун отделывается пустыми фразами о ненависти, одержимости, зависти и прочей ерунде, которую Барри не понимает. — Если бы всё было так, как с Нэшем, разве мы не должны тогда находиться в моём разуме? Если ты настоящий, то почему ты здесь, а не в моей голове? Почему я вижу тебя наяву, а не рядом со своими худшими воспоминаниями? — Потому что я — твоё худшее воспоминание, Барри, и мне не нужно показывать прошлое, достаточно просто быть с тобой.       Самоуверенно, в стиле Тоуна, но вот маленький просчёт — Тоун не только воплощение кошмара, но и ниточка, удерживающая Барри от жестокости, барьер, сдерживающий злые порывы и мысли, напоминание о счастливых временах, когда Барри работал под руководством своего кумира, когда быть героем было проще, когда мир был проще, когда хэппи-энд был возможен, и это Тоун не учёл. Естественно и больно, ведь для Тоуна Барри является вечным врагом, тем, на чей труп хочется плюнуть, и месяцы вместе были пыткой, а не благословлением, в его голове, наверное, даже не мелькала идея, что для Барри всё иначе. Разумный вывод, кто в своём уме будет скучать по убийце матери, по почти своему убийце, но Барри уже давно нельзя описать словом «нормальный» — ничего нормального ни в нём, ни в его жизни нет много лет.       Расхохотаться бы, но поводов для веселья нет, разве что для истерики, а для неё нет энергии — и Барри молчит, ждёт хода Тоуна и не пытается продумать свой. С Тоуном предпочтительнее импровизировать, потому что планы он просчитает, предвидит и перевернёт в свою пользу, и потому Барри смиренно сосуществует, экономит скорость и не представляет, как сражаться с мета будучи Барри Алленом, а не Флэшем. — Ошибаешься, Тоун. — Неужели? Ах да, ты же без ума от своей жены, которая, вот беда, бросила тебя.       Но уже не больно, уже не перехватывает дыхание, уже не тянет взять особый спирт, уже всё в порядке, Барри справился, и его воротит от признания, что справился он потому, что Тоун рядом, потому, что Тоун низвёл случившееся до чего-то банального, примитивного и не столь трагичного, вроде порезанного бумагой пальца, перегоревшей лампочки или пролитого на чистую рубашку кофе, просто то, что происходит, просто часть жизни, а не трагедия вселенского масштаба, не смертный приговор, не край мира. Да, Барри влюблён в Айрис большую часть жизни, но она не первый дорогой человек, отвернувшийся от него — первым был Тоун, но Барри сумел наладить отношения с другими Уэллсами, сумел вступить в отношения, радоваться мелочам и побеждать преступников, сумеет справиться и с разводом.       А развод неизбежен, теперь он понимает это.       Тоун резко хлопает по столешнице, привлекая внимание, и Барри машинально дёргается, ощущая, как сердце заходится в бешеном стуке, а сонная апатия временно отступает. Кажется, кому-то не понравилось, что его игнорируют. — Я создал тебя, и как Флэша, и как Барри Аллена, думаешь, не найду способ уничтожить тебя? — Ты понятия не имеешь, что создал, Тоун.       Самое смешное, что он правда не представляет, правда убеждён, что они враги, ничего кроме, что между ними чистая ненависть без малейшего намёка на примеси, что Айрис является любовью всей жизни Барри, что именно разлад с ней разобьёт ему сердце, очередная ошибка — сердце Барри разбито давным-давно, а невозможно сломать уже сломанное, так, добавить парочку трещин и отколоть мелкие кусочки от крупных осколков, но самый первый, самый главный, самый болезненный, решающий удар был нанесён Тоуном годы назад. А он даже не осознаёт этого, ослеплённый собственной злобой, настолько сильной, что Барри завидно, что Барри хочет соответствовать нарисованному чужим воображением образу, хочет вписаться в стройную картину мира, но не получается и не получится — ненависть сплелась с тоской и нежностью, срослась, не разделить.       Но Тоуну дела нет, Тоун склоняется, заслоняя свет, вглядывается в глаза, рыская в поиске ответов на какие-то свои незаданные вопросы, а Барри, как дурак, наслаждается — вниманием, передышкой, неопределённостью. Он говорил правду, сдаваться в милость Тоуна не входит в расписание, Барри будет защищать свой город и свою семью любыми средствами, так, как сможет, но попробует совместить приятное с полезным, запирая Тоуна в своём разуме, где Тоун никому не навредит, но останется с ним, пусть изводя кошмарами, насмешками, ложью, но рядом.       Тупое решение, чреватое катастрофой, Барри знает, но, чёрт возьми, он так скучает, так презирает себя за это проклятое, выжженное на рёбрах бегущей строкой «скучаю», что не может пересилить и всерьёз сопротивляться, подавляя Тоуна, запихивая подальше в уголок сознания как старый чемодан, как детские вещи, из которых вырос — но он из Тоуна не вырос и вряд ли, если быть честным с собой, когда-нибудь вырастет.       Удручающе-печальная реальность, от которой он не был способен убежать и в лучшие времена, не то, что сейчас — сейчас он замирает в тишине наедине с Тоуном, существующим лишь для него, и не может решить, чего хочет больше, рвануть вперёд на совсем чуть-чуть и поцеловать, впервые ощущая чужие губы, или же сомкнуть руку на горле и держать-держать-держать, пока бьющий в ладонь пульс не стихнет.       Потому Барри не делает ничего, позволяя Тоуну выбирать, определять их, и Тоун, как и каждый раз, выбирает не так, как хотел и надеялся Барри — едкий оскал, жестокий взгляд, расстояние на грани и вкрадчивый шёпот, обещающий страдание.       Всё, как всегда, и надежда умирает внутри в который раз, пора бы прекратить верить, что однажды что-то изменится, что у них появится шанс, что собственная ненависть исчезнет, что привязанность окажется взаимной, что Барри, как положено героям, получит свой счастливый финал таким, каким желает — глупо, наивно, нелепо, точно обернётся очередной раной, но Барри всё равно верит.       Тоун теперь в его голове, с ним, и у них есть время, чтобы хотя бы попытаться закончить порочный круг насилия, вывернув на светлую дорожку — Барри решительно встаёт, берёт прибор измерения отрицательных частиц и сканирует себя, без удивления изучая показания, подтверждающие, что он не рехнулся.       Эта попытка будет пыткой, но Барри уже лишился спидфорса и Айрис, вот-вот лишится собственной скорости, и пополнять список потерь не собирается.