Дофамин

— Ён Иль, — отчаянное, жалкое и надсадное. — Что вы делаете? Человеческое тело — преимущественно хрупкая конструкция. Некоторые кости ломаются неаккуратным ударом: ключицы, пальцы, лучевая; с некоторыми — сложнее. Удушающему захвату учат на первых курсах полицейской академии, но сворачивать шею — это вопрос опыта, точной техники и концентрации. Таймер отщёлкивает пятнадцать секунд. Ин Хо фиксирует обмякшее от страха тело, для устойчивости удерживая в правильном положении локтем. Зафиксировать, сжать, повернуть. Чужая дрожь — предвестница посмертного оцепенения. Его не сбивает с цели ни отчаянная тряска, ни полузадушенные вздохи сквозь сжатое горло; только взгляд от противоположной стены, полный недоумения, выразительного сочувствия и тоски. Одиннадцать секунд. Ин Хо поджимает губы. — Мы не должны делать этого, Ён Иль, — бормочет Ги-Хун, не решаясь ни отвернуться, ни подойти ближе. — Разве мы не уподобимся тогда им? — Мы были первыми, — повторяет снова и снова безымянный мертвец. — Мы были первыми, мы были первыми… Почему он до сих пор не понимает, думает отстранённо Ин Хо. Почему он до сих пор не может понять? Это откровенная глупость? Отчаянная надежда и вера в возможность сохранить человечность, оказавшись посреди зверинца, полного отбросов, лишённых шанса на спасения? Трудно сказать, что хуже. Глупость невозможно излечить, надежду — тяжело вытравить. Восемь секунд. — Вы не можете убить его. Заставь меня прекратить, хочется подначить. Вырви его тело из моих рук, и мы пожертвуем всем ради жизни, настолько дешёвой, что её невозможно облечь даже в денежный эквивалент. Потерять свою жизнь, но сохранить человечность? Ин Хо приподнимает голову и смотрит Ги-Хуну в глаза. Такая сделка для тебя равноценна? Пять секунд. — У нас нет выбора, — произносит Ин Хо, впиваясь в свою шатающуюся маску. Рано, слишком рано для этого. — Я не собираюсь терять вас в этой нелепой игре из-за человека, который сам выбрал это. У него синий круг на форменной куртке. Он выбрал это сам. Нельзя винить казино в проигрыше, если ты сам решил заложить свой дом. Они знали, пульсирует в голове, они знали, знали, знали; они знают каждый раз, когда приходят сюда. Они делают ставку и должны быть готовы к проигрышу. Почему он до сих пор не может понять? Две секунды. Ин Хо смотрит, не моргая, на застывшего у стены Ги-Хуна. Всё правильно. Смотри на меня, не отводи взгляд. Дверь защёлкивается одновременно с неестественным поворотом головы третьего лишнего. Ин Хо прижимается затылком к стене, позволяя обмякшему телу скатиться вниз, и впивается взглядом в Ги-Хуна, сжавшегося в углу комнаты. — Зачем вы сделали это? — бормочет он, прикрывая лицо ладонями. Воплощение безмерной усталости — в каждом дёрганном движении, в зажмуренных глазах, в уязвимой позе, в забавной попытке схватиться за волосы, словно позабыв, что они обрезаны. — Чем мы лучше их, если решаем, кому жить, а кому умирать? Почему вы решили, что можете сделать это? Потому что он правда может. Человеческая мораль хрупче даже, чем тело — Ин Хо давно отказался от своей и с тех пор ни разу не пожалел об этом. Ги-Хун не может этого понять. Боги, Ин Хо хочет схватить этого человека и утопить в отчаянии с головой, заставляя нелепо барахтаться в бестолковых попытках вырваться. Он должен захлёбываться, кричать и рыдать так, чтобы покраснели от лопнувших сосудов глаза. Ему должно быть больно, он должен страдать, страдать, страдать, до тех пор, пока на месте надежды, которой Ги-Хун оградил себя от внешнего мира, как крепостными стенами, не останется только чёрное пятно отчаяния. Эта крепость должна не рухнуть. Она должна исчезнуть; не раствориться в памяти с приятными ностальгическими отголосками, нет, она должна быть вычеркнута и уничтожена. Эту крепость нужно брать варварским штурмом, заливать кровью, грабить — в духе тех исторических событий, о которых в сводках нельзя даже упоминать без внутреннего содрогания от нечеловеческой жестокости. Боль не должна сделать Ги-Хуна ещё сильнее или крепче. Она должна преобразить его, сделать лучше, совершеннее и идеальнее. Ин Хо хочется встряхнуть чужие плечи, вцепиться в них пальцами и насильно потянуть вверх прикрытые веки. Открой глаза, взгляни на мир вокруг и увидь его так, как вижу я. Добродетель только тянет их обоих на дно. Он делает шаг вперёд, ещё один и ещё, до тех пор, пока их не разделяют жалкие сантиметры. Опустившись рядом на колени, останавливаясь на одном уровне, Ин Хо цепляет своей рукой пронизанную дрожью ладонь. — У меня не было выбора, — произносит он, ласкающе проходясь большим пальцем по грубоватой коже. — Я не мог позволить вам умереть. — Мы должны были выбрать другую комнату, — бормочет Ги-Хун, продолжая зачем-то упиваться мыслями о других исходах. — Не было времени. Мне жаль, что вам пришлось стать свидетелем этого, но я думал лишь о нашем спасении. Мы должны были сделать это. Смерть троих человек вместо одного не сделала бы ситуацию лучше. — Она сделала бы её правильнее, — настаивает Ги-Хун. — Правильнее для кого? — шепчет в запале Ин Хо, сжимая сильнее его ладонь. — Если вы хотите сражаться, то должны учиться играть против установленных правил. — Вы не играли против установленных правил, Ён Иль. Вы сделали именно то, что они ждут от вас — пожертвовали чужой жизнью ради спасения собственной. — А вы предпочли бы видеть меня мёртвым вместо этого? Ги-Хун дёргается, откидывая назад голову и с шумом ударяясь ею о стену. Он сцепляет зубы, пялясь куда-то в пустоту, будто боясь случайно задеть взглядом труп или друга, отнявшего у этого тела жизнь. За дверью шуршат, разбирая остатки тел, охранники. Нет, нет, не сейчас. Им нужно больше времени, здесь и сейчас. Отвернув голову, Ин Хо встречает прямым взглядом камеру. Держать дверь закрытой. — Очевидно, нет. В любой ситуации я предпочёл бы видеть вас живым, — цедит Ги-Хун. — Но… — Тогда послушайте меня, — прерывает его Ин Хо, хватая за щёки и заставляя опустить голову, взглянуть в глаза. — Правила устанавливают не люди в розовых костюмах, не те, кто, может быть, стоят за ними и управляют всем этим. Вы устанавливаете их здесь, — большой палец скользит, оглаживая, по виску, — в своей голове. Вы ставите себе ограничения, выбирая, чему будете следовать. Вы не можете сражаться с системой, если не готовы взять на себя ответственность за возможные последствия ваших решений. Ги-Хун ничего не отвечает, только дышит шумно и часто, вникая в каждое слово, разбивая в голове предложения на слова и впитывая их, готовый отвергнуть всё, что противоречит его убеждениям. Ин Хо видит это по глазам и плещущему внутри сопротивлению. Он хочет бескровной войны, но это невозможно. Принимая тяжёлые решения, нельзя вечно оставлять свои руки чистыми. — Вы думаете о том, что я не прав, — срываясь снова на шёпот, тянет Ин Хо. Он двигается ближе, стирая остатки свободного пространства, зажимая своим телом в тесном углу и прижимаясь губами к уху. — Думаете, что я сейчас схожу с ума и поддаюсь всеобщему безумию. — Я так не думаю, — возражает Ги-Хун. — Я знаю, что вы… В вас есть доброта, независимо от того, какие решения вы принимаете. Мы на одной стороне, и я ценю вашу заботу, как бы она ни проявлялась, но оставляю за собой возможность не соглашаться с средствами, которые вы считаете уместными использовать. Ин Хо бьётся затылком о стену, кусает губы в кровь, давя улыбку. — Средства, — цедит он с усмешкой. — Вы называете это так? — Я называю это так, — в тон ему отвечает ему Ги-Хун, — как вы это демонстрируете. Не вы ли толкаете к тому, что человеческая жизнь — это средство для борьбы? Человеческая жизнь — это меньше. Инструмент, разменная монета. Но они могут начать и с этого. — Вы хотите не согласиться со мной? — роняет Ин Хо со смешком. И позволяет себе намёком, проблеском, искренне, — Разубедите меня, Ги-Хун. Вы единственный здесь, чьё мнение имеет для меня вес. Я готов прислушаться. — Зачем мне это делать? — Потому что вы хотите этого. Потому что вы хотите говорить, а я хочу слушать вас. Потому что мы друзья, и я предпочёл бы видеть вас рядом с собой, а не по ту сторону баррикад. — Друзья? — повторяет Ги-Хун следом. — Вы считаете меня своим другом? — А вы меня нет? — произносит Ин Хо, поджимая губы с намёком на разочарование. — Считаю. Но это вопрос не обо мне, — бормотание оставляет фразу едва различимой. — Возможно, этот вопрос никогда не был обо мне. Ин Хо движется снова, перемещаясь, возвращая снова зрительный контакт. Ги-Хун смотрит на него по-новому, но во взгляде по-прежнему нет ни намёка на ненависть, отторжение или злость. Только что-то безграничное и неясное, неразличимое, кажется, из-за того, что Ин Хо успел забыть за годы о том, что такие чувства могут существовать. — Я не хочу переубеждать вас, — продолжает Ги-Хун, встречая взгляд с бьющей по всем нервным окончаниям самоотверженностью. — Не из-за того, что не хочу, но, скорее, не могу найти в себе подходящих слов, которые могли бы сделать это. У меня есть смутное ощущение, что вы понимаете меня лучше, чем я вас. Может быть, даже после всего этого, со всеми своими идеями и убеждениями, новым меняющим жизнь опытом и знаниями, я всё равно остаюсь дураком, которого слишком легко водить по кругу. Вы спрашиваете меня, считаю ли я вас другом — я считал так с момента, когда вы подошли и первый заговорили со мной. Сблизиться со мной не сложно, для этого не нужно прилагать много усилий. Но вы, Ён Иль? Считаете ли вы меня своим другом? Ин Хо склоняет голову к плечу, стараясь вернуть под контроль сбившееся дыхание. Он не может отвести взгляд — и не пытается даже, смотрит, упиваясь чужой настороженностью, всё ещё смешанной с искренним, незамутнённым доверием. Ему хочется заползти в голову к этому человеку. Услышать, о чём Ги-Хун думает сейчас. Догадывается? Предполагает? — Имеет ли это какое-то значение сейчас? — спрашивает Ин Хо. — Я не знаю, — честно признаётся Ги-Хун. — Но мне не нравится чувство безысходности. Вы сказали, что моё мнение имеет вес для вас, что вы готовы прислушаться. Это взаимно. Если вы видите ситуацию безнадёжной, если считаете любую жизнь — средством, докажите мне это. — Думаете, что у меня есть подходящие слова? — Не знаю. Но это и ни к чему, наверное, — Ги-Хун сжимает его руку в своей, убирая от лица, и спускает её ниже, на свою шею, заставляя обхватить её всей пятернёй. — Действия скажут всё за вас. Я уже видел, как мастерски вы умеете это делать. — Вы смотрели, — произносит Ин Хо в лёгком оцепенении, смотря на свои пальцы, обвитые вокруг добровольно подставленной шеи. — Не мог заставить себя отвести взгляд. Всё это должно было быть иначе. Не так, по-другому, не агнец на заклании, готовый принести себя в жертву за свои идеалы. Ги-Хун — не герой с высокой целью; он идиот, доверяющий всем подряд. Они не стоят на равных, точно не сейчас, и ничто не должно ставить их на одну ступень раньше, чем он сможет склонить Ги-Хуна на свою сторону, доказав перед этим тщетность всех его попыток противопоставить что-то системе, которая жила до него и будет жить после. Морщась в приступе пробирающего до самых костей раздражения, Ин Хо крепче смыкает пальцы и сжимает чужую шею. Терять контроль над собой — это неправильно, это выбивается из плана, но его рука смотрится здесь уместно и правильно, будто созданная специально ради этого. — Какой в этом толк? — цедит он на ухо Ги-Хуну, дёргая его на себя, чтобы мгновением после приложить головой о стену. Сдавленное болезненное шипение электризует кровь. — Зачем тебе пытаться умереть здесь, ставя крест на всех своих планах и идеях? — Потому что это то, чего ты по какой-то причине не хочешь, — полузадушено бормочет Ги-Хун, тратя остатки воздуха на пустую болтовню вместо того, чтобы делать правильно и умолять отпустить. Он упирается ладонями в плечи Ин Хо — не отталкивая, но опираясь, чтобы не съехать вниз по стене. — Потому что я тебя больше не понимаю, но хочу… попытаться понять. Я ничего не могу поделать с собой. Ты пришёл ко мне как друг, и ты был искренен со мной, пока был рядом. Я не могу заставить себя просто зачеркнуть это. — Ты идиот, если думаешь так, — шипит ему Ин Хо, вдавливая с упоением пальцы в податливые мышцы шеи. — Если думаешь, что я был искренен с тобой хоть в чём-то. — Ён Иль… — Не называй меня так. Проблеск понимания и огорчения пробегает по взгляду, наполняя довольством изнутри, но сменяется вновь смирением. Ин Хо прикусывает губу изнутри, от напряжения терзая её зубами до крови. Он ненавидит это. И наслаждается в той же мере. — Я жил идиотом почти пятьдесят лет, — смеётся Ги-Хун, срываясь на задыхающийся кашель. — Ничего страшного, если я умру так же. Ин Хо размыкает пальцы. Не давая секунды продыху, чтобы набрать вновь воздуха в лёгкие, он впивается в приоткрытые губы ожесточённым поцелуем. Кровь мешается со скопившейся во рту слюной, пока они цепляются друг за друга, сталкиваясь языками и руками в попытках превратить поцелуй в драку. Разрывая поцелуй, Ин Хо мажет губами по шее, испещрённой следами от его пальцев, пачкает кровью и её, запечатляя рядом сияющий болезненной краснотой укус. Нужно остановиться сейчас. Переждать, затянуть ошейник на подорванном самоконтроле. — Я разрушу всё, что тебе дорого, — но всё же, он продолжает, желая оставить за собой последнее слово. Губы смыкаются вновь на шее, поверх наливающихся цветом синяков, заставляя замершего неподвижно Ги-Хуна недовольно шипеть от боли. — Твою надежду, твои убеждения, твою бесполезную жизнь. — Отлипни от меня сначала, — бормочет тот в ответ, всё ещё хрипло от недостатка воздуха. И упирается снова в плечи, на этот раз серьёзно отталкивая от себя. — Что за безумие творится вообще в твоей голове? Ин Хо отстраняется, возвращая дистанцию, на которой они оба не смогут дотянуться друг до друга. Выдохнув, он скользит рукавом кофты по губам, вытирая их. Так им действительно не дотянуться, но взгляды всё равно неизбежно сталкиваются, притягиваемые друг к другу, словно магниты. — Объясни мне, — просит в запале Ги-Хун, отрываясь от стены. — Дай мне хотя бы попытаться это понять. Ин Хо жмурится на мгновение, качая головой, и поднимается на ноги. Нужно остановиться сейчас. Он пинает дверь, не обращая внимание на саднящие ощущения, и хватается за щёлкнувшую мгновенно ручку, дёргая её с остервенением. Бросив последний взгляд вокруг, на остывающий труп, на замершего с таким же полубезумным взглядом Ги-Хуна, Ин Хо бросает напоследок отстранённо: — Ты должен был сесть на тот самолёт. Дверь захлопывается за ним под аккоманемент разлетающегося над всем полем «Игрок 001 выбывает».