Невозвратный

      Прошла рождественская суматоха, атмосфера тепла, света и радости растворилась в падающем с неба снегу, завывающих ветрах и морозных ночах. Кориолан не любил этот праздник, да и в принципе их не особо признавал. Ему нравилась концепция того, что людям дают иллюзию отдыха, волшебства. Дают им надежду на лучшее. Так они не теряют своей работоспособности. Очень умно. Капитолий ничего не делал зря. В праздники люди могут есть больше, чем делают это обычно. Копить деньги месяцами, чтобы потом за пару тройку дней потратить их на быструю роскошь — икра, пирожные со сливочным кремом, хорошая говядина, индейка — разве не глупо так разбрасываться деньгами на еду? Но в праздники Кориолан вспоминал войну. Как их сосед отпилил мертвой девушке на улице ногу, чтобы прокормить дочерей, как сам Кориолан с сестрой ели капусту, хлеб из опилок, как подбирали остатки еды в мусорках, и тогда эта праздничная роскошь не кажется ему напрасной. Оглядываясь назад, он понимает цену, которую ему пришлось заплатить, за то, что имеет, но жалости нет. Сожаления? Возможно, но может ли кто-то осудить его? Разве что он сам.       Раньше и маленькие шарики попкорна были для него счастьем, раньше когда «Ма» Сеяна отправляла им двоим посылки, когда они были «друзьями», когда Кориолан отбросил последние надежды на возвращение домой. Когда он променял Капитолий на свободу, кратковременное счастье. Но ведь тогда он действительно был жив.       Еще в праздниках Кориолана привлекала одна вещь, про которую он никогда не сказал бы в слух — песни. Они не ушли из его жизни. Как бы он ни пытался избавиться от них, отгородиться, они никуда не ушли. Он не был крестьянином, работающим в поле без отдыха, не был разнорабочим, он был человеком, который не нуждался в утешении, том, для чего и были созданы песни, но он желал их, ждал и его сердце билось быстрее, стоило прозвучать паре нот. Кориолан отрицал влияние искусства, чего требовал Капитолий, но оно никуда не делось из его жизни.       Бессонными ночами, мучаясь от кошмаров, которые не могли стереть даже таблетки, он сидел на кровати, сложив перед собой руки и вспоминал ее. Свою певчую птичку. Похороненные в глубине души воспоминания раз за разом вплывали наружу. Он вспоминал, как лежал на ее коленях и она пела над ним колыбельную. представлял, как она играла на гитаре перед огромной толпой, как ее звонкий голос отражался от стен. Мысли его путались, и вот он оказывался у озера и видел как она улыбалась, увидев ранний китнисс.       Любая мысль, как бы она ни была извилиста, какой бы лабиринт воспоминаний ни прошла, всегда вела к ней.       Вся жизнь Кориолана невольно стала напоминанием о ней. Песни, которые пели дети на улицах, розы мадам-бабушки, еда, заботливо приготовленная Тигрисс, хоть та уже не смотрела на него, как раньше, учеба в университете, Голодные игры, в проведении которых он играет не последнюю роль, в конце концов, он сам. Она сделала его чувствительным, менее уверенным, сделала его слабым. И он ненавидел ее за это. И он скучал. Скучал безумно, так, как это делает птица, отпустившая своего повзрослевшего птенца, зная, что тот не вернется, и страдающая от неизвестности: жив он или погиб? Эти мучения будут продолжаться без конца, ведь увидеться им больше не суждено.       И спустя столько лет, столько долгих лет, эта слабость не уходит. Она крепнет, уходя корнями глубоко в сердце.       Как же он хочет найти ее, поймать, спрятать. Любое упоминание о ней, очень редкое спустя столько лет, рожденное лишь язвительной, насмешливой шуткой о его прошлом, заставляет Кориолана вздрогнуть. Мужчина поднялся на крышу, недавно очищенную рабочим от снега. Теплица мадам-бабушки так и манила к себе. Разнообразие цветов, лепестки, заполнившие все пространство за стеклом — ему нравилось, что их семейная реликвия спустя столько лет становилась все роскошнее.       Он видел за ней неприглядную дверь, что вела в чердачное помещение, но лишь в этот момент Сноу почувствовал любопытство – за столько лет он ни разу не осмеливался туда зайти – там заправляла мадам-бабушка. Но он понял – день настал. Сначала он не находит там ничего кроме пыли. Юноша проходится по рядам мебели, прикрытой белыми простынями, старой одежде, шкатулкам, игрушкам, но тут его взгляд натыкается на странного рода окробку, она кажется ему смутно знакомой. Кориолан берет ее в руки и судорожно сдувает с нее пыль, которую приходится протереть руками — больно долго она там была. Он поднимает крышку, откидывает наполнитель из бумаги в сторону, и через секунду в его руках оказывается хрусталный шар. В нем находится, окруженная белым полотном, алая пышная роза, бутон. Блестки, летающие вокруг нее в толще воды, танцуют и скачут вразнобой. Кориолан вспоминает. как отец подарил ему эту розу, едва он достиг возраста, в котором мог хоть что-то понимать. Отец ценил эту игршку, может она напоминала ему мадам-бабушку, может он так восхвалял свое превосходство, может, еему нравилась игра снега, опадающего на розу, ведь «Сноу всегда берут верх». Ох, как же Кориолан сейчас был удивлен. Он толкьо сейчас понял, как же отец интерпретировал фамилию, как гордился ей. Юноша понял, почему отец так заботился о чести, чистоте фамилии. Он был горд, непомерно, чрезвычайно эгоистичен. Он был умен, но не умел самого простого, того, к чему способен самый бедный и гнусный человек на свете — любить. Это чувство было чуждо для него, ни жена, ни дети не смогли исправить этого человека.       Кориолан понял, почему Тигрис выглядела так испуганно в тот день, когда провожала его в универистет. Она видела в нем отца. Кориолан всегда проявлял к нему лишь волнение, обожетсвял. Не понимал, почему сестра так не любит когда этого мужчину упоминанают. Но теперь, спустя столько лет, он наконец почувствовал запоздавшее отвращение и стыд.       Пустота распространилась по его телу, он почуствовал слабость, и перестал ощущать что либо. Он не помнил как вернулся в дом, как спускался по лестнице, как закрыл за собой дверь.       Сидя в отцовском кабинете, который после ремонта, сделанного не без помощи Плинтов, так и не лишился своей мрачности, юноша вновь задумался. Кипы бумаг лежали там и тут, занавешенные шторы, отсутствие верхнего света, лишь включенная лампа на столе, полностью лишали комнату уюта. Но Кориолан любил это место. Оно напоминало ему об отце. Опять. Он поставил шар перед собой. Снег осел, и Кориолан потряс игрушку, взбудорживая его, вдыхая в эту пустышку жизнь. Глаза начали слипаться. Не удивительно, стрелка часов перевалила за полночь. Кориолан положил перед собой руки и оперся на них головой, и не заметил, как сон принял его в свои объятия.