За минуту до Начала года

      Сайрин иногда скучала по тому, какими их отношения были раньше. Их брак был договорным, заключённый их родителями для того, чтобы укрепить связь между семьями, но они с мужем удивительно гармонично подошли друг другу, успешно стыкуясь своими краями и склеиваясь подозрительно крепко.       Кайверан был очень хорошим мужчиной. Он был красив — по-своему, конечно, весьма на любителя — обладал редкой для богатых мужчин с родословной без изъяна деликатностью и чувством такта, невероятно тонко умел чувствовать личные границы и не нарушал их лишний раз. Его портило некрасивое малиновое родимое пятно на шее, заходящее на челюсть, но Сайрин на него уже, честно сказать даже не обращала внимания. Первые два года их брака были настоящей сказкой. Но потом что-то начало неизменно портиться, нависая подбирающейся из-за горизнта грозовой тучей урагана над их головами. Брак ещё не рушился, но ощущения безоговорочного покоя и умиротворённости больше тоже не было. И для неё, для такой в высшей степени неординарной и творческой личности как Сайрин, это было особенно остро и неприятно.       Сайрин была писательницей, что обществом не то что бы осуждалось, но крайне не поощрялось. Особенно учитывая книги, которые выходили из-под её пера. Жанр был выбран ещё в подростковом возрасте, постепенно выкристаллизовываясь из классических и новаторских философских трактатов, рассуждающих о любви, о долге, о жизни и смерти, о месте людей в мире. Сайрин могла часами сидеть, разбирая эти пыльные размышления напыщенных павлинов, едва слышно споря сама с собой, записывая особенно удавшиеся пассажи и мысли, чтобы на их основе выстроить динамику персонажей, конфликт и основную линию сюжета. Её слог был тяжеловат, да и многих критиков сбивала с толку неизменная привязанность к жанру любовных романов. Иными словами, может она и не была самым успешным писателем современности, но редакторы литературных журналов сходились во мнении, находя её жанр эклектичным, своеобразным, но любопытным.       Всё это делало её страшно невыносимой в бытовом плане. Она могла хандрить неделями, ходя по дому и ругаясь с философами древности — слуги в доме мужа наверняка думали, что она умалишённая — могла впасть в раж и писать почти не прерываясь на отдых, игнорируя их супружескую постель и традиционные совместные приёмы пищи. Кайверан со всем возможным терпением относился к странностям жены, соблюдая собственное неизменное расписание, включающее визиты в палату лордов, общение с управляющими бизнесом и землями, иногда личные визиты и выходы в свет. Повезло, что Кайверан, в отличие от его матушки, вёл весьма скромную социальную жизнь, пренебрегая всеми возможными встречами. Сайрин такое было по душе.       Близился праздник Начала года, и хандра Сайрин принялась бить все рекорды. Она могла провести в постели весь день, едва выкарабкиваясь из дрёмы, чтобы вскоре снова туда нырнуть. Она чувствовала небывалый упадок моральных и физических сил. Кайверан как ни в чём ни бывало поднимался с утра, оставлял дежурный поцелуй на каком-нибудь открытом участке кожи жены, на щеке, плече, задней стороне шеи или хотя бы запястье, и уходил по делам, чтобы, вернувшись вечером, запечатлеть ещё один поцелуй, уже укладываясь в постель.       В Сайрин в ответ на это скапливалось какое-то глухое раздражающее и свербящее чувство в отношении мужа. Кайверан был старше своей двадцатилетней жены на почти пятнадцать лет, и это накладывало определённый отпечаток на и без того спокойный размеренный и уверенный в себе нрав Кайверана. Эти его вежливые поцелуи, на которые он был весьма щедр, внимательное молчание и даже чрезмерная деликатность пробуждали какое-то едкое непонятное чувство, впивающееся во внутренности и сворачивающееся там мерзким клубком, гния и заражая организм.       Хотелось то специально выводить его из себя, то выкидывать какую-то глупость, провоцируя на проявлениехоть каких-нибудь эмоций, не являющихся доброжелательным вниманием. — Кайверан, у Вас есть любовница? — чуть путаясь в одеяле и ночной сорочке подползла к нему поближе Сайрин в один из дней, приподнимаясь на локтях и пытаясь в темноте спальни разглядеть лицо мужа. — Только честно. Мне для книги нужно. — Зачем мне любовница, если у меня есть Вы, Сайрин? Мне Вас вполне достаточно, — привычно-спокойно отозвался Кайверан, расслабленно лёжа на спине и собираясь засыпать. К странным и неожиданным вопросам он тоже как будто привык, никогда на них не обижался и даже не напрягался лишний раз. — Очень жаль, — расстроенно вздохнула Сайрин, опускаясь обратно на кровать. — Прошу прощения, моя дорогая жена, при всём моём уважении, не заставляйте меня заводить любовницу. Я не готов идти на такие жертвы, чтобы дать Вам материал для новой работы, — после небольшого молчания обронил её муж, чуть шевелясь и разворачиваясь к ней в темноте. — А когда я состарюсь, то Вы заведёте себе любовницу? — как будто немного просительно заканючила она. — Моя дорогая жена, Вам до состояния «состариться» ещё лет двадцать минимум. А женщины Вашей семьи, если судить по Вашим старшим родственницам, остаются прекрасными и в старости. Кроме того, прошу меня простить за подобную пошлость и откровенность, не могу Вам гарантировать, что лет через двадцать я всё ещё буду настолько заинтересован в этой стороне вопроса, чтобы мне пришлось прибегнуть к Вашему плану с появлением любовницы, — принялся он мягким вкрадчивым тоном уговаривать собственную жену. — Вы на меня злитесь за этот вопрос? — уточнила Сайрин через какое-то время молчания. — Нет, Сайрин, — ровным спокойным голосом раздалось ей в ответ. — А ругаться на меня когда-нибудь будете? — Пока что Вы не давали мне повода, — терпение и внимание Кайверана тоже вызывало какое-то глухое раздражение. Особенно учитывая, что по его голосу было слышно, как ему хотелось спать, и всё равно он неизменно находил силы, чтобы ответить на очередную глупость, пряча — или даже не испытывая — недовольство. — Извините, мой дорогой муж. Спокойной ночи, — Сайрин снова отползла на свою половину кровати, наконец, позволяя уставшему хозяину дома уснуть. Надо что-то делать. Что-то придумать. Сайрин, лёжа в темноте ночи супружеской спальни, думала о том, что обязательно надо разобраться, что же идёт не так.       Чтобы привести план в исполнение она даже принялась выбираться из постели. Чуть позже нужного, возвращалась туда ради дневного сна, пренебрегала полноценным гардеробом, надевая самые простые домашние платья, зачастую даже с корсажами вместо корсетов. Но мучения не приносили никаких плодов. Сайрин будто каждый раз натыкалась на непреодолимую стену, выстроенную между ними, как между любым мужем и женой в договорном браке. Она бесконечно уважала своего мужа, его ум, благосклонность и своеобразную нежность, чтобы напрямую сказать то, о чём думает.       Она тянула бы и дальше, но Кайверан опять выпустил раздражающее понимание и умение разбираться в чувствах окружающих. Он запланировал празднование Начала года только между ними. Никаких гостей. Значительную часть слуг распустили по домам. В ярко освещённой украшенной к празднику малой столовой горели светильники, изредка едва мигая, в кромешной тишине был слышен только негромкий стук вилок и ножей, пока они в молчании поглощали праздничные угощения. — У вас что-то случилось, Сайрин, — скорее утвердительно, чем вопросительно, наконец спросил он, как будто совершенно не ощущая давящего напряжения, повисшего между ними, но догадывающегося о нём по чуть подрагивающим пальцам женщины на столовых приборах. — Вы сама не своя последнюю пару недель.       Сайрин упрямо отвела взгляд от мужа на тяжёлые напольные часы по правую руку. Те неизменно тикали и отвлекали внимание маятником, но сейчас, в этой напряжённой обстановке, стрелка упорно не сдвигалась, застыв прямо в преддверии полночи, с которой начался бы новый год. Будто подталкивая оставить все проблемы в уходящем году.       Женщина отложила приборы, вытерла кончики пальцев салфеткой и в раздражении отбросила её от себя, чуть скомкав. Её тонкие красивые брови нахмурились, но не так как бывает от злости или раздражения, а скорее в исступлении. — Вас всё устраивает в нашем браке, Кайверан? — взвинченным голосом спросила он вдруг, так и не дождавшись, пока стрелка часов переползёт на следующее деление. — Да, — ни секунды не сомневаясь ответил он с такой интонацией, как будто это что-то само собой разумеющееся, и иного ответа просто быть не могло. — А мне кажется, что наш брак неизменно катится вникуда, — подумав немного, принялась судорожно перебирать пальцами Сайрин. — Почему? Я делаю что-то не так? — Да, — подняла лицо женщина, смотря в упор и краем глаза отмечая, что ненавистная стрелка всё отказывалась двигаться. Сколько можно! Почему она стоит! Так хочется уже поскорее преодолеть этот кошмар, закончить этот ужасный разговор, в котором Сайрин не может предъявлять свои чувства как аргументы. Это будет так истерично-надуманно, что, будь она сама своим мужем, то скорее списала бы всё на женскую истерику. Но молчать уже тоже было невозможно из-за ощущения, что вот-вот настанет конец, если они не успеют обсудить это за оставшиеся считанные мгновения до нового года. — Да, и Вы опять это делаете. — Что именно? — участливо и внимательно уточнил Кайверан. Его жена судорожно забарабанила пальцами, пытаясь придумать, как описать это словами. — Почему Вы всегда так холодны со мной? — Холоден? Но я просто… Мне казалось, Вам будет так комфортнее, если я буду проявлять всю возможную деликатность? — неуверенно произнёс Кайверан. — Вы не можете быть хотя бы немного эгоистичней? Проявлять хоть крупицу Ваших реальных эмоций? В конце-концов, у меня ощущение, будто вы обращаетесь со мной то ли как с дочерью, то ли как с мертвецом! — Простите? Я не совсем Вас понимаю… — беспомощно застыл на своём стуле мужчина, пока его жена, наоборот, подорвалась, принимаясь нарезать круги, злясь уже не только на себя и на мужа, но и на дурацкие часы. — Вы целуете меня, но целуете с такой кротостью и целомудренностью, будто Вы монах или священнослужитель, а я изваяние бога, которому Вы молитесь, и которое Вы ни в коем случае не хотите осквернить, — Кайверан попытался что-то вставить в своё оправдание, но его прервали нервным жестом, призывающем к тишине. — Вы всё время спокойны до холодности, каждая Ваша эмоция, которую Вы считаете должным показать, выверенно-вежливая, Вы никогда не говорите ни о чём личном, всё, что я знаю о Вас за прошедшие два года это только Ваше расписание и список партнёров по бизнесу. Вы намеренно закрываетесь от меня! — смогла, наконец, сформулировать то беспокоящее и зудящее нечто Сайрин. Часы громко тикнули, сдвигаясь на минуту, отчего женщина дёрнулась. — Разве вас не устраивает моя учтивость и уважение к Вам? — чуть нахмурился Кайверан в непонимании. — Нет, — отрезала женщина, вставая напротив его, скрещивая руки и смотря с высоты своего положения стоя. Кайверан замер, отведя взгляд и расправил и так гладко лежащую скатерть, пытаясь подобрать слова. Ситуация не укладывалась у него в голове. — Я… Я искренне привязан к Вам, Сайрин, — Сайрин испытала ни с чем не сравнимую досаду. Это признание должно было вызвать радость, но эта невыносимо-деликатная формулировка… От одной только неё корёжило, — и хотел сделать так, чтобы Вам было комфортно. — Прекратите, — грозно и нетерпеливо откликнулась женщина, проворачиявась на каблуках. Дурацкие часы снова застыли, вынуждая, бесконечно вынуждая их срывать с себя замки и раскрывать грудные клетки, чтобы обнажить сердца. — Хватит подбирать слова, хватит учтивостей и нежностей, удушающей снисходительной мягкости! Я терпеть этого не могу, и Вы бы только знали, как это меня злит! — хотелось исступлённо пнуть эти ужасные часы, раз им так неймётся. Оставалась одна-единственная минута, замершая на ниточке и всё не сдвигающаяся с места. Так много и так мало одновременно, чтобы объясниться и чтобы получить чужой ответ. — Я хочу, чтобы Вы прекратили держать себя в руках. Чтобы Вы не улыбались, потому что так велит этикет или Ваше извращённое чувство заботы. Я хочу, чтобы Вы бывали и злым, и недовольным, и уставшим, чтобы Вы прекратили смотреть на меня с вселенским терпением, когда уместнее было бы тоже вскочить и закричать на меня в ответ. Хочу, чтобы Вы говорили не только о том, что интересно мне. Хочу, чтобы Вы говорили не только обо мне. Хочу, чтобы Вы просили меня делать то, чего хотелось бы Вам, а не только мне. Хочу, чтобы наш брак не превращался в безоговорочное служение мне, Кайверан!       Мужчина помолчал, вновь пытаясь найтись со словами, чтобы чем-то ответить на эту эмоциональную речь. Чтобы как-то объясниться. — Я так виноват перед Вами, вынудив Вас выйти замуж за меня, немногословного затворника и лишив Вас возможности выйти замуж за такого же талантливого и яркого юношу как Вы. Я просто всеми силами стараюсь сделать так, чтобы Вам было комфортно.       Лицо Сайрин приняло до того удивлённо-насмешливо выражение, что её брови чуть не затерялись под неровной чёлкой. — Я не слышала большей глупости в своей жизни! — резко отрезала она. — Я бы взвыла, будь Вы хоть чуточку общительнее с прочими семьями, у меня слишком тяжёлый и взбалмошный нрав, чтобы его мог вытерпеть кто-то менее терпеливый чем Вы, так что никаких ярких юношей рядом со мной и быть не могло бы — мы взорвались бы, пытаясь друг друга пересветить, — женщина всё ещё стояла спиной к своему мужу, и, не удержавшись, пнула-таки несговорчивые напольные часы, и те честно сдвинулись на полминуты, как бы вознаграждая за усердие. — Я не хочу, чтобы мне было комфортно, я хочу, чтобы со мной были Вы… — сдавшись тяжело выдохнула она. — Сайрин, — негромко позвал после очередной паузы её муж. Сайрин обернулась. Он протянул ей свои руки, приглашая подойти ближе, и она послушно приблизилась, чувствуя, как ладони обнимают её за талию, а мужская щека с заходящим на него родимым пятном прижалась к затянутому в шёлк по-домашнему нарядного платья животу. — Вы очень дороги мне, Сайрин. Вы одним своим присутствием делаете меня бесконечно счастливым, и мне ничего не жалко для Вас. — От Вас мне нужны только Вы, — безжалостно отрезала женщина. Кайверан согласно угукнул, чуть кивая головой, всё так же прижатой к животу.       Безумно тревожная минута закончилась. Часы тикнули в последний раз и огласили комнату гулом и звоном. Поганцы и вымогатели. — С наступлением нового года Вас, моя дорогая жена, — посмотрел снизу вверх её муж, и в его глазах застыла такая болезненно-осторожная нежность. — С Началом года, мой дорогой муж, — накрыла его голову своими руками она.