Гротескно

      Раздается громкий стук, за которым сразу же следует треск.       Руки ударяются о ладный дубовый стол, и он с треском сыпется под деницами ратных соперников.       От груды обломков ввысь поднимается столп пыли и щепок.       Слишком звонкая тишина заполняется ватной громкостью.       Громко. Тихо. Гротескно.       В ушах шумит гомон ликующей толпы. Где-то рядом слышится оклик, и следом за этим кто-то хлопает по спине, но все теряется не успевая дойти до сознания. Блаженная тишина заполняет разум и все, что есть сейчас, все, что важно — глаза напротив.       Самые прекрасные очи, которые любы по-более всех остальных, пред которыми меркнут другие. Ярче чистого неба, которое гордым полетом разрезает хищный сокол. Манящие больше, чем прохладная речка в палящую жару. Сверкающие так же сильно, как зимние звезды вдалеке от селения.       Ощутимые как глоток воздуха для утопленника. Как чаша воды для уссохшего — божья милость и кара небесная; мимолетное наслаждение перед вечной агонией.       То, от чего упокоиться мучительно — а без этого еще туже…       Единственное, что сейчас отчетливо слышно — это стук собственного сердца, набатом стучащее в груди, отдающее в голову сильнее, чем любая медовуха.       — Ах да Марья, уела Финиста! А, какую дочь воспитали!       Сквозь морок утерявшего ясность сознания начинают вклиниваться голоса. Одобряющие. Ликующие. Восхваляющие.       — Доченька, я всегда в тебя верил!       Для помутневшего и опьяненного от контраста чувств рассудка все вновь сливается и рассыпается в какофонию звуков. Теперь уже не ясно, кто первый обратил свой глас к Марье, но отчетливо звенит и разносится по каждой клеточке тела одно единственное слово:       — Поздравляю.       Резкий стук. Треск.       Так громко стучит сердце. Так тихо оно трескается на несчитанное количество мелких кусочков. В труху.       Так стучат десницы о дубовую поверхность.       Глас отца и рука преподносящая маленький дар отдают уколом приносящим тепло. Тепло быстро сменяется жаром, пекущим сильнее, чем воздух в кузнице.       Мужик в юбке.       Вот кто она. Кем ее считают по праву, возможно, рождения.       В этом поздравляю нет ничего приятного. Слово сказанное им, не несло в себе ничего гордого за нее.       У этого поздравляю — понурый, резкий и колкий взор, ранящий сильнее и глубже меча. Ранящее внутри, да так, что никакая живая вода не залечит рану. Нельзя залечить то, чего не видно. Чего не хотят видеть. Не желают.       Грудь сжимают тиски, душа бьется и вьется плющом, наблюдая, как понуро свесил голову, тот кто люб и уста безрадостно дернулись.       Сердце наполнилось отчаянием так же, как очи горючими слезами, пеленой закрывающие все вокруг.       Не обращая внимания ни на пиршество, ни на праздненство Марья гордо выпрямилась да умчалась в свою опочевальню.       Стоило только выбежать из зала в длинные сени, как по щекам-ланитушкам непроизвольно скатились градом дорожки. Невесело хмыкнув прибавила девушка шаг, надеясь побыстрее очутиться у себя в горнице.       — Марья! — внезапно окликнули ее со спины — Марья! Марьюшка, что случилось, бежишь от кого али обидели тебя?       — Кто же обидеть меня мог, да от кого бежать, коли все боятся, да мужиком за спиной кличут? — с надрывом отвечает дочь княжеская — Скажи мне, Финист! — продолжает она так и не обернувшись на молодца.       — Ежели правда так, Марьюшка, — Богатырь осторожно подходит к девице, будто спугнуть боиться, как ласточку по весне.       — Поделись горем своим или еще чем, коли случилось что. Не по нраву мне это приходится — богатыря могучего на руках победила, да не весела головушка твоя, а грустна…       — Не поймешь ты меня, Ясный Сокол, надсмехаться будешь, — повернулась Марья лицом к Финисту, да так, что косой нечаянно замахнувшись по себе же и попала, — Да и какая я тебе Марьюшка… Мужиков больше не осталось же, только бабы и пошли, вот и зови меня тогда так!       Финист на это лишь усмехнулся и головой покачал, явно коря себя за что-то, да так и не решаясь посмотреть на свою победительницу.       — Не права ты, поперешница — для меня ты всегда будешь Марьюшкой, — Финист поднимает взгляд на заплаканное лицо девицы и на лице его проявляется явная мука и тревога, так не свойственная могучему богатырю — Не виновата ты, что мужья все поизводились, а я сгоряча и сказал, ты к сердцу это близко не принимай…       Финист нежно проводит ладонью по чужим щекам, стирая остатки слез. Ласково касается руки, поднося ее ладонь к своему лицу, целуя кисти, но так и не решаясь самому дотронуться ею.       Марья смотрела на него и не могла налюбоваться, будто бы и не он это был совсем, а мечта ее, да только вот не бывает сон реальным таким. Чтобы точно убедиться в раздумьях своих, она вытащила свою ладонь из его и медленно провела по щеке, подняла вторую следом и ласково провела ею по мягкой бороде.       Тепло пронеслось через каждую клеточку тела, пронзило насквозь и обдало нежным порывом две души.       Они столкнулись взглядами, также сильно зацепившись ими, как немногим ранее сцепившись руками, запоминая каждую черточку лица друг друга, вглядываясь в глаза, будто пытаясь прочесть мысли другого.       Финист крепко обнял ратный, не по девичьи крепкий, стан, закаленный в боях да тренировках, притянул к себе сильнее, желая стать единым целым, вплавиться друг в друга, чувствовать себя неделимыми.       — Финист, я…       Марья впервые ощутила себя нужной, любимой, обычной. Как она всегда и желала. Финист посмотрел на нее с такой щемящей нежностью, которую никто из них еще никогда не ощущал, наклонился головой к ней, будто готовясь рассказать свой самый главный секрет, скрытый ото всех.       — Моей Марьюшкой, и только моей.