Глухой вопль тормозов

      Он не любил движение. То есть, движение как физическое явление — обожал. Скорость, адреналин, мощь — да. Но всё, что касалось переездов, упаковок, приветов-до свиданий и новых стен — вызывало в нём странную аллергическую реакцию. Как будто кто-то обрывал с мяса его привычки, как кожу.       С самого детства он был ребёнком мест. Запоминал цвет кафеля в ванной, мелкие трещины на потолке, запах кухни на восемь утра. И если вдруг нужно было уехать — даже на день, даже в соседний район — в нём что-то сжималось. Как будто стены родного дома держали его вместе, а за их пределами всё могло разлететься.       Но был один мир, который он переносил с собой. Который жил в нём, а не в конкретных стенах.       Это был гул мотора.       Он знал этот звук лучше, чем голос матери. Он чувствовал его затылком, рёбрами, ладонями, даже ногтями — особенно в поворотах. Всё началось с первого байка — детского, почти игрушечного. С отцовской руки, что держала его за плечо, пока он не почувствовал баланс. С гонок на заброшенных трассах, где рев моторов заглушал шум города и тревожные мысли.       С отца.       Отец был весь из металла и скорости. Такой же громкий, как его двигатель, такой же трудный в остановке, как горящий мотор на спуске. Он никогда не говорил «я тебя люблю», но зато мог за три минуты заменить сцепление, починить заднюю подвеску и бросить:       — Сын, только не тормози раньше поворота, как прошлый раз. Я за тебя стыдился.       Тилл всегда чувствовал в этом любовь.       Теперь всё это — пыль и шрамы.       Пятнадцать дней назад — середина марта — отец вылетел с трассы. Последний круг, показательная гонка, ничего серьёзного. Камера, как назло, зафиксировала момент — мотоцикл взлетает, поворот слишком резкий, тормоза не справляются. Разлёт деталей. Вспышка. И что-то, что больше не поддаётся монтажу — моментальная смерть.       Тилл пересматривал видео трижды. Потом удалил. Потом снова скачал. Он хотел найти хоть один кадр, где отец ещё живой. Хоть тень его.       Сейчас он сидел на бетонной скамейке у базы. Руки — чужие. Лицо — резиновое. Воздух казался слишком прозрачным, будто мир стал нарисованным. Волосы раздувало ветром, но он не чувствовал даже этого.       Небо над трассой было странным — белёсым, как забытая простыня. Солнце блекло, не оставляя теней. Всё выглядело будто в ожидании титров — разве после смерти крутых байкеров есть смысл продолжать фильм?       Он не снял шлем. Просто уставился вперёд. Мотоцикл стоял в фургоне, как новенький зверь, приручённый напрасно. Ярко-синий корпус, лакированные детали, и фамилия на боку — Mist — нанесённая отцовской рукой, будто роспись перед смертью.       К нему подошёл Джейсон — старший техник, мужик с руками, как гаечные ключи, который учил его менять масло в одиннадцать — и некоторое время простоял молча. Тяжело, наверное, подобрать слова поддержки ещё вчерашнему подростку — у Джейсона-то дочь в садике всё ещё, потому и опыта разговора с восемнадцатилетними молокососами у него нет.       — Тилл? — позвал он. — Ты в порядке?       Голос — словно из-за стекла. Он не ответил сразу.       Потом медленно повернулся. Поднял взгляд. И сказал:       — Я больше не поеду.       Вот так легко стало решиться.       — Что?       — Я бросаю гонки.       Сказал ровно. Как ставят диагноз. Или как заказывают кофе — без сахара и без смысла.

***

      Сердце.       Такой странный орган. Люди привыкли рисовать его в виде двух половинок — красная, мягкая, романтическая фигура. А у Тилла оно стучало с перебоями, как двигатель на последнем круге.       Диагноз прозвучал беззвучно, как всё последнее время.       — Хроническая сердечная недостаточность, состояние нестабильное. Бывают обмороки?       Тилл пожал плечами.       На самом деле, не обмороки. Просто… отключения.       Как будто кто-то нажимает паузу изнутри. Экран гаснет, звук затихает. Мир выключается, и он сам — вместе с ним.       Доктор Вэст — мужчина с латиноамериканским акцентом и глазами, как запотевшие очки — старался говорить мягко. Как будто от этого было легче.       — Пересадка возможна, но…       И вот тут начинается музыка.       Лист ожидания. Очередь. Фильтры. «Ваш сын числится как проблемный — отметки о драке в школьной характеристике.»       Проблемный.       Смешно. Его отец гонял на скорости 250 км/ч, считал тормоза роскошью, а сына — слишком осторожным. И вот теперь он — «проблемный». Потому что ударил одного идиота, который сказал, что «гонки — это просто красивые самоубийства».       Мать молчала. Только кивала, слишком резко, как будто хотела заставить вселенную послушаться. Её звали Ио — странное, красивое имя, как у планеты или песни. Наполовину японка, наполовину мечта. Всю жизнь пыталась быть правильной — и в итоге родила сына, который всё время тянулся к опасной профессии. А мог бы просто продолжать рисовать и стать художником. Хотя бы графическим дизайнером.       Теперь она снова собирала чемоданы.       — В Японии больше шансов. Там мои родные, да и врачи хорошие. Нас примут доброжелательно, тебе понравится.       Она говорила это слишком быстро. Как будто, если успеет произнести всё до конца, реальность не успеет ей возразить.       Тилл молчал. Он знал этот взгляд. Такой был у неё, когда умер дед. Такой был, когда отец не пришёл на выпускной. Такой теперь — когда сын начал исчезать изнутри.       Он не хотел умирать — не потому что хотел жить, а потому что смерть требовала от него действий. А он устал. Уже не было сил быть даже пассивным участником собственной жизни.       — Поехали, — сказал он наконец.       Так и отправились — почти четырнадцать часов полёта, половина которых прошла в тишине. Внутри — вата мыслей. Он ни о чём не думал, ни к чему не стремился. Плевать, что впереди. Плевать, есть ли вообще «впереди».

***

      Больница в Японии была тише. Чище. Окна — больше, стены — светлее, врачи — молчаливее. Все пациенты старше его минимум на два десятка лет, будто Тилл затесался в очередь к смерти по чужому паспорту. Ложиться в госпиталь с его стадией было необязательно, но мать хотела сразу начать лечение.       Он не жаловался.       Ио привезла фрукты и новое покрывало, кивала врачам и разговаривала так, будто всё можно починить. Глаза её были воспалёнными, но уверенными. Как у того, кто по привычке несёт свою веру на вытянутых руках — даже если она давно треснула посередине. Удивительная женщина — даже после смерти мужа не дала себе много времени горевать. Вселенная оказалась такой сукой, что и сына у неё вознамерилась забрать, но Ио упрямо держится — за жизнь, к которой даже сам Тилл потерял интерес. Должно быть стыдно.       — Ешь их теплыми, не клади в холодильник, — сказала она, поставив пакеты у кровати.       Тилл кивнул. Он всё чаще просто кивал. Это экономило силы.       — Ты плохо питаешься. Ещё дома заметила, что похудел. Постарайся хотя бы…       — Хорошо, — снова кивок.       — Если что-то понадобится — звони. Я буду каждый день приходить. Не бойся просить.       — Хорошо.       Они замолчали. Воздух между ними был как вода — слишком плотный, чтобы дышать. Потом Ио протянула руку, провела нежно по волосам сына.       — Всё будет хорошо, — сказала она.       Ложь. Неуверенная, как неудачный старт на мокрой трассе.       Но он кивнул ради неё.       Жаль, что ты борешься за меня сильнее, чем я сам.       Жаль, что ты веришь, а я уже нет.       Жаль, что ты всё ещё зовёшь это жизнью.

***

      Коридор тянулся, как тень после заката — длинный, сдержанный, будто сделанный не из бетона, а из тишины. Всё здесь дышало на выдохе. Стены, пол, лампы под потолком — усталые, стерильные, приученные к горю. Свет не светил, а существовал, будто только для того, чтобы никто не заблудился в собственных мыслях. Не особо помогал.       Тилл вышел просто потому, что не мог больше находиться внутри — не в палате, не в себе. Он шёл почти бесшумно — его шаги были не бегством и не прогулкой, а единственным способом убедиться, что он всё ещё существует отдельно от больничной мебели.       И вот — в повороте кто-то был.       Парень.       На первый взгляд — просто тень на фоне. Не в форме. Не медик. Пациент, но слишком целый для этого места. Слишком молодой для диагноза и слишком живой, чтобы раствориться в этой тишине.       Он стоял, прислонившись плечом к стене, как будто не нуждался в опоре, а сам давал её. В руках держал бутылку воды — запотевшую, неоткрытую. Тёмные волосы взъерошены, на губах — нечто вроде улыбки. Не приветствие. Внимание.       — Тоже сбежал? — спросил он на английском, не сдвинувшись ни на миллиметр.       Голос у него был немного с хрипотцой, как у человека, говорящего вполголоса и всегда по делу. Бархатная осиплость, без нажима и ожиданий.       Тилл остановился и неуверенно повернулся — это он с ним заговорил?       — Сбежал? — переспросил Тилл.       — Ну, это всё великолепие — палаты, кислород, кислые взгляды медсестёр… — он чуть приподнял брови. — Иван. Второй этаж, палата 213. Местная достопримечательность.       Тишина повисла, но не тяготила.       — Тилл, — сказал он, чуть кивнув, всё ещё не отводя взгляда.       Красивый парень.       — Красивое имя, — кивнул Иван. — Немецкое?       — От отца, — ответил Тилл, коротко, почти извиняясь. И впервые за долгое время в нём что-то дрогнуло.       Всё, что теперь осталось от него.       — Он тоже в больнице?       Тилл медленно выдохнул. Голова едва заметно качнулась в сторону — не отрицание, не утверждение, просто: не спрашивай.       Иван уловил это и не полез дальше. Только легко качнулся вперёд, оттолкнувшись от стены, и шагнул мимо, будто случайно, будто между ними просто минутная сцена. На уровне плеч он сказал:       — Если вдруг надо будет кого-то проигнорировать вместе — я в 213. С меня чай из автомата и один странный факт в день.       И исчез за углом.       Тилл стоял ещё пару секунд. Внутри ничего не дрогнуло — не проснулось, не ожило. Но в воздухе, как будто впервые за долгое время, появилась лёгкая вибрация.       Будто мотор, который завели на холостом ходу.

***

      Он сидел за столом и ковырялся в рисе так, будто не обедал, а разбирал завал — искал в крахмале уцелевшие причины остаться голодным.       Именно в этот момент голос снова догнал его:       — Я надеюсь, ты не занял это место навсегда. Я два дня прицеливался к этому столу: угол, окно, стратегическая позиция. И вдруг — Тилл.       Мист не поднял головы, только чуть повёл бровью. В ложке — рис, в мыслях — обратный отсчет до конца дня.       — Столовая открыта для всех.       — Да, но это не отменяет права на претензию, — Иван без церемоний плюхнулся напротив, сдвинул поднос, на котором плавала подозрительная лапша и скучал детский йогурт.       — Сегодня по меню: «разбитые мечты и шизофренические текстуры вкуса». Приятного аппетита.       Он из болтливых ботанов.       — Удивлён, что ты вообще здесь, — продолжал говорить Иван, ковыряясь палочками по еде. — Думал, ты питаешься солнечным презрением к миру и слабым кофе из автомата.       Тилл вздохнул, не отводя взгляда от еды.       — Я пытался. Аппарат не работает.       — Ну вот. Система тебя ломает. Скоро ты начнёшь здороваться, спрашивать, как прошла ночь, и подавать воду посторонним, а там — и до сдруживания с такими, как я, недалеко.       — Я не сдружаюсь.       — Ну и отлично. Значит, будем враждебными соседями по несчастью — тоже форма общения.       Тилл всё-таки поднял глаза.       Теперь он заметил — круги под глазами у Ивана, сероватую кожу, трещинку в уголке рта, маленький торчащий клык. И что-то ещё — не заботу, не доброту, а выверенный, напряжённый интерес. Как будто тот сканировал его.       — Ты давно здесь?       Иван усмехнулся.       — Достаточно, чтобы знать, где в столовой самое удобное место.       Пауза.       — А ты?       — Недавно. По ощущению, вечность, может. Я не считаю.       Иван усмехнулся.       — Удобная защита.       Тишина.       — Ты кем был… до?       Он не уточнил — до чего. Это и не требовалось. В больнице всё было «до» и «после». Все были кем-то «до».       — Гонщиком.       Парень присвистнул.       — Байки? — догадался с первого раза.       Кивок.       — Круто, — тихо. Без зависти, просто констатация. — У меня был байк. Ну, почти. Мопед. С ворованной фарой и разбитым крылом, но я клялся, что это Ducati, если смотреть с нужного угла.       Тилл фыркнул. Первый раз — звук, похожий на живой.       — А ты кем был?       Иван откинулся на спинку, уставился в потолок.       — Таким, каким выгляжу сейчас. Просто с меньшим количеством капельниц.       Он сказал это легко, даже чуть весело. Но Тилл уловил в этом чёрную жилку — то, что проглатывается без жевания.       Их подносы были всё ещё наполнены едой, но в воздухе что-то поменялось. Словно между ложкой риса и шуткой о капельницах появилась трещинка — не в них, а во вселенной вокруг.       Тилл встал первым и почти ушёл без слов, но на выходе замедлился. Не оборачиваясь, бросил:       — В Канаде аппарат с кофе работает, если ударить слева снизу.       — Проверю. Если оживу — считай, что ты спас мне жизнь.

***

      Тилл проснулся не от кошмара, не от боли, а от того, что за окном кто-то громко чихнул. Или, возможно, это был просто ветер в вентиляции — тут всё звучало, как чужие воспоминания.       Спать не хотелось, сколько бы раз он не переворачивался.       Дверь тихо скрипнула.       Мист не двинулся. Просто выдохнул:       — Ты что, лунатик?       — Приятное название для безработного ночного шпиона, — раздался тихий, знакомый голос. — Но вообще я услышал, как ты не спишь. И подумал: чего добру пропадать. В смысле — моему обществу.       Лучше б пришел тихо задушить его во сне.       — Ты решил, что это будет полезно?       — Опасное заявление. Я вообще редко полезен. Но иногда умею быть… терпимым. Поэтому и смог узнать номер твоей палаты.       Действительно шпион.       Тилл не стал спорить. Иван прошёл, тихо, будто по воде. Сел на стул у кровати, вытащил из кармана мятую упаковку чая и показал её, как карту на столе:       — Заваривать не буду. Просто вдохни — пахнет ромашкой и ложной безопасностью.       Тилл чуть усмехнулся.       — Какой нормальный человек посреди ночи будет нюхать какие-то травы от ворвавшегося больного?       — Комплимент принят. Можно я молча посижу здесь, пока ты не уснёшь?       Он правда его не задушит во сне?       И что ещё сомнительнее — он правда будет молчать?       Можно было бы задать эти два вопроса, но Тилл берёт в руки заварку травяного чая и спрашивает:       — Ты думаешь, это сработает?       Мать бы откинулась от его первой ночи в больнице.       — Ну, если нет — я начну читать тебе инструкции по использованию капельницы. Это всегда усыпляет.       Чудик.       Тилл вдыхает аромат ромашки. Самый обычный чай.       Верно, это же просто Япония. Откуда бы в частной больнице взяться каким-то наркотикам?       — Мне снилась авария. Не та, с отцом. Другая — моя, — прикрыл глаза. — Я не видел лица, но чувствовал запах горячего металла. И даже во сне не хотел тормозить… Суицидальные сны мне никогда не снились до этого.       Иван не отвечал. Только кивнул, не зная, видит ли Тилл это. Через минуту сказал:       — Я видел, как отец умирал. Дважды. Во сне и в реальности. Во сне — он держал меня за руку. В реальности — меня не пустили к нему, потому что алкогольная кома не предполагает визитёров.       Тилл не спросил «у тебя отец пил?»       Просто посмотрел в темноту, туда, где Иван вытянул ладони вверх — и медленно, будто в шутку, очертил над ним прямоугольник.       — Что ты делаешь?       — Вычерчиваю границы сна. Так будут сниться только хорошие.       Пауза.       — Можешь спать спокойно. Я тут.       — Ты не единственный ребёнок в семье, да? — предположил Тилл. — У меня есть одна знакомая, которая такую херню несла своему мелкому.       Иван тихо прыснул со смеху.       — У меня только двоюродная младшая сестра. Она та ещё зараза, но в целом, я неплохой старший брат.       Тилл улыбнулся. Почти незаметно. Потом зевнул и повернулся на бок.

***

      Утром Тилл проснулся один.       Стул у кровати стоял немного не так, как обычно — сдвинут, будто кто-то вставал не спеша.       Позже, днём, Иван без лишнего объяснения попросил у него номер. Сказал, что в ту ночь один из дежурных врачей всё же заметил его в коридоре. Теперь — не пройти. Так что на этот раз он выбрал другой способ. 23:48 Иван: Сколько кругов сегодня дал по подсознанию? Врезался? 23:49 Тилл: Ты теперь психолог по снам или просто издеваешься? 23:49 Иван: Скорее оператор горячей линии: «Мы знаем, как плохо тебе спится — расскажи мне всё, я всё равно не засну» 23:50 Тилл: Как ты вообще не спишь каждую ночь? 23:51 Иван: У нас в палате ночник ужасный, тяжело заснуть. 23:52 Тилл: Сочувствую. У меня просто потолок. С ним легко заснуть. 23:52 Иван: Он лучше меня? 23:53 Тилл: Он белый и молчит. 23:53 Иван: Ты расист! С Канады!       Тилл тихо хихикнул. 23:54 Тилл: Не обижайся. У тебя зато получается сарказм. 23:55 Иван: И ромашковый чай. Кстати, он теперь у меня. Если будешь плохо спать — заварю, и оставлю под дверью. Будешь думать, что это призрак заботы. 23:56 Тилл: Слишком мило. Уже подозрительно. 23:57 Иван: Хочешь — могу материться, когда пишу. Типа «держи свой сраный чай, Тилл». Так безопаснее? 23:57 Тилл: Вот. Теперь ты более привычный.       Утром Тилл проснулся и увидел на своей тумбе термос с наклейкой «самовар для нытиков». Подписано ручкой — «213-й. Не благодарить».       Он ничего не сказал. Только усмехнулся, а позже, за обедом спросил:       — Ты правда думаешь, что ромашка помогает от кошмаров?       — Помогает не ромашка, — лениво ответил Иван. — А сам факт, что кто-то тебе что-то оставил и внушил, будто это сработает. Хоть сено, хоть камень.       — Камень ближе, — отозвался Тилл.       — Тогда в следующий раз насыплю гравий. Для эмоциональной устойчивости.       Они посмотрели друг на друга и улыбнулись. Впервые одновременно.

***

00:45 Иван: Спишь? Тилл, я знаю, ты не спишь. Ты бы не стал спать, даже если мог. Из вредности. 00:50 Иван: Если ты умер — просто моргни 00:59 Иван: Ладно. Тогда получай идиотские факты. Один в час. 01:20 Иван: Ты знаешь, что у слонов «плач» звучит на частоте, которую человек не слышит? Они могут звать друг друга, и мы этого даже не поймём. 01:36 Иван: Ты не слон, конечно. Но тоже умеешь исчезать. 01:52 Иван: Последний на сегодня. Знаешь, у муравьёв есть специальная профессия — «носильщик мёртвых». Он вытаскивает трупы из муравейника, чтобы не портился климат. Так вот. Это я. С вытащенными снами. 02:03 Тилл: Я не спал. Ты драматизируешь. Я про слонов. 02:03 Иван: Ты молчишь — я драматизирую. Такой закон жанра. 02:03 Тилл: Спасибо за муравьёв. 02:04 Иван: Пожалуйста. Завтра расскажу про скунсов. 02:04 Тилл: Теперь точно не засну.

***

      — Эй, 213-й, — Тилл догнал Ивана у окна, когда тот пил воду.       — Удивлён, что ты зовёшь меня не по частотам слонов, — хмыкнул Иван, пока Тилл восстанавливал дыхание, — теперь мы пронумерованы, как в Игре в кальмара? Выживет сильнейший.       Тилл покачал головой, пытаясь выровнять дыхание. Сердце всё ещё билось слишком быстро — не от бега, скорее от того, как неожиданно легко стало рядом с Иваном.       — Ты вчера был…       — Великолепен? Умен? Утомителен? — Иван прищурился, и в уголке губ мелькнул знакомый изгиб. Полуулыбка, в которой всегда было больше игры, чем уверенности.       Тилл опустил взгляд. Слова, которые он собирался сказать, застряли на вдохе. Он покачал головой, будто стряхивая с себя лишнее.       — Одинок, — тихо сказал он. — Как и я.       На секунду повисла пауза. Лёгкая, как то напряжение перед тем, как музыка сменит тональность.       Может, Иван писал ему всю ту ночь просто из скуки. Или от бессонницы. Или потому что кошмары действительно выдирали его из сна, и он хватался за первую связь, способную удержать. Но что бы это ни было — Тилл запомнил каждое сообщение.       Он мог бы спросить прямо. Но вместо этого смотрел, как Иван чуть улыбается — будто услышал больше, чем было сказано.       — Ну… тогда у нас хотя бы что-то общее, — ответил он мягко.       — Не только, — пробормотал Тилл и полез в карман. Пальцы нашли сложенный пополам лист бумаги — он чуть скомкался за день. — Тут… кое-что. Я иногда рисую. Только никому не показывай. Даже себе.       — Даже себе? — Иван нахмурился, на полшутки. Он явно хотел понять, но не настаивал.       Тилл уже разворачивался, уходя. Не объясняя.       Ну, ничего себе.       Иван остался с листом в руках. Бумага пахла — немного чернилами, медицинским спиртом и Тиллом. Он развернул её.       На наброске — небрежные, но живые линии. Фигура, облокотившаяся о стену. Пластиковая бутылка в руке. Линия плеч, силуэт спиной к зрителю. Какой-то коридор.       Иван смотрел на рисунок и вдруг понял: вот так он выглядел в тот самый момент, когда кто-то уже смотрел на него — и запомнил.

***

      На следующий день Иван не пришёл на завтрак, а потом пропустил и обед в столовой. Если б не короткое сообщение с возмущением, где парень рассказал о забитом графике в повторном обследовании, Тилл бы забеспокоился.       Он вернулся в палату и натянул капюшон. Часов не было, но он по внутренним ощущениям знал — почти шесть. Значит, скоро она придёт.       Ио всегда приходила в это время, без опозданий, с чётким шагом и запахом свежего ветра, как будто пролетала мимо всех остановок города, чтобы быть рядом с ним.       Тилл услышал, как открывается дверь, прежде чем успел отреагировать.       — Привет, — прозвучал её голос. Мягкий, низкий, как будто наполовину выдох.       Парень поднял взгляд.       Она поставила бумажный пакет с фруктами на столик — апельсин, хурма, банан. Всё, что он не ел. Мать всё равно приносила.       — Может, попозже захочется.       Он кивнул.       Ио села на край кровати. Руки теребили ткань кармана пальто, привычно и почти невидимо. Раньше она поправляла ему волосы, целовала в висок, гладила ладони. Сейчас — меньше прикосновений. Будто берегла границы. Или чужую боль.       — Сегодня разговаривала с врачом, — сказала она наконец.       Глаза были уставшие. Её голос не трясся, но пальцы подрагивали.       — Я понял, — кивнул Тилл.       Даже не спрашивал, что сказали.       — Лекарства помогают. Показатели стабильны, но это… хрупко. Очень хрупко. Врачи говорят, что если состояние снова ухудшится — пересадка всё ещё будет необходима. Но донора пока нет. Мы в листе ожидания. Ты ведь держишься, правда? — она вдруг посмотрела прямо, впервые за весь визит. — Ты сильный. Я знаю.       Он хотел ответить, но не знал что именно. Хотел сказать, что не чувствует себя сильным. Что каждое утро встаёт не из желания жить, а потому что скучно лежать. Что ему не нравится этот город, этот свет, эта тишина за стенами. Что он стал думать голосом Ивана, и что сегодня его не было, и от этого всё начало шататься.       Но сказал другое:       — Я в порядке, мама. Честно.       Она не поверила. Но кивнула. Ио Мист всегда кивала — даже когда не верила.       — Если понадобится — я всё брошу и буду здесь рядом.       Он снова промолчал, но внутри — по стенкам до самых лёгких — медленно стекала теплота. Скоро, очень скоро, она станет вязкой.       Тилл проводил мать до выхода. Когда за ней закрылась стеклянная дверь, больница будто сжалась. Коридоры, только что наполненные голосами и шагами, теперь звучали глухо — как после грома. Всё стало мягче, но не легче. Тишина тут была не тишиной, а ожиданием: стерильной, липкой, под потолочным жужжанием ламп.       От Ио остался привычный след — не запах, а присутствие. Что-то вроде имбиря, тепла, и той редкой, не демонстрируемой любви, которую можно ощутить только спиной. С этим ощущением, будто от него оторвали последнее стабильное, Тилл пошёл вперёд — мимо лестницы, автоматов с напитками, знакомых поворотов.              Остановился у второго этажа.       Он никогда раньше не ходил туда сам. Не наведывался в палату 213. Не хотел быть навязчивым — знал, как правильно подобрать повод, чтобы не выглядело жалко — или просто боялся.       Но сегодня что-то дрогнуло и заставило идти.       Этаж казался чужим. Здесь были палаты с изоляцией — стекло, кнопки вызова, предупреждающие наклейки. Места, где людей берегли от остальных. Или остальных — от них.       Что-то в этом воздухе чувствовалось… строже.       Палата 213 была закрыта.       Он постоял немного, но потом ушёл.       На следующий день снова: та же тишина и та же закрытая дверь.       Это не походило на «просто обследования». Это походило на исчезновение.       Ни одной фразы. Ни стука в окно. Ни сообщений с дурацкими фактами.       И от этого Тилла будто стягивало изнутри.       Он не знал, зачем пошёл дальше. Наверное, надеялся наткнуться на кого-нибудь из персонала или просто не выдержал, но когда свернул за угол — замер.       Иван стоял у стены. Нет — висел на ней, как вымокшая куртка: одна рука спрятана в кармане, другая цепляется за поручень; голова опущена, глаза закрыты, дыхание неровное.       Всё тело — будто сжалось в попытке не развалиться.       Он выглядел… не ослабевшим.       Он выглядел сломленным.       Не было ни усмешки, ни дерзкой фразы. Не было Ивана, которого Тилл всегда видел в коридоре на своём этаже. Только серая кожа, сбивчивый ритм дыхания и лицо, в котором было что-то пугающе знакомое — как в реанимации отца.       Тогда Тилл ещё надеялся, что можно что-то вернуть.       Мист поспешно отогнал перед глазами образ отца и сорвался с места.       — Иван!       Тот вздрогнул. Пальцы, вцепившиеся в поручень, дрогнули — и, похоже, начали скользить.       Тилл подхватил его за локоть. Потом — крепче. Одна рука — на его запястье, вторая — под плечо. Тепло, липкое и тревожное, как прикосновение к горячей батарее, ударило в ладони.       Куда смотрят медработники?!       — Ты… чёрт, ты едва держишься, — выдохнул он. Сердце стучало где-то в шее.       Иван попытался пошутить. Вздохнул. Открыл глаза и не нашёл слов.       — Не уходи, — сказал так, будто просьбой опустил щит.       Он перестал держаться за стену. Вместо этого — чуть повернулся, и всей тяжестью тела привалился к Тиллу. Лоб коснулся его плеча. Голова легла в изгиб между шеей и ключицей.       Тилл даже не сразу понял, что его обнимают. Что руки Ивана — уже вокруг его спины, слабо, дрожащими пальцами, как будто не для того, чтобы держать, а просто… быть ближе.       — Больно? — прошептал он. Не отстраняясь.       Иван чуть кивнул, подбородком задевая кожу.       — Бок. Всегда в бок. Иногда будто ножом изнутри.       Они стояли так несколько секунд. Мир словно выровнялся, замер.       Тилл чувствовал его дыхание — горячее, сбивчивое, прерывистое. Руки — ослабшие, но не отпускающие. И как вся хрупкость, которую он чувствовал на расстоянии, теперь бьётся у него под ключицей.       — Пошли, — мягко сказал Тилл.       Он перекинул его руку себе за плечи, придержал за талию и шаг за шагом повёл вперёд.       Путь до палаты был коротким, но ощущался как километр.       Иван тяжело опирался, будто каждый шаг давался с потерей. Он почти ничего не говорил — только стиснув зубы, шёл рядом, не отпуская руку с плеча Тилла.       Дверь в дальнюю палату открылась без усилий. Внутри было стерильно, слишком бело, вряд ли 213-ая была такой же. Холодный свет потолочной лампы заливал всё одинаковым серым, и даже кровать казалась частью механизма — не местом для отдыха, а местом для отсрочки.       Как давно его перевели?       Тилл помог ему добраться до койки. Иван почти осел на неё, судорожно выдохнув. Его лицо дёрнулось, будто от удара.       — Осторожно, — Тилл чуть присел рядом, рукой придерживая его за плечи. — Уложиться сам сможешь?       — С твоей помощью, пожалуй.       Они двигались медленно — как во сне, где каждое движение даётся через плотную воду. Тилл поправил подушку, приподнял одеяло, помог опустить ноги. И только когда Иван лёг, подперев голову рукой, тот посмотрел на него.       Глаза были тусклыми. Лицо — острое, почти прозрачное от боли. Как будто его стерли до контура.       Тилл хотел что-то сказать. Может, спросить, где медсестра или нужно ли звать врача, но Иван сам опередил его.       — Мне уже дали лекарства, — прошептал он, не открывая глаз. — Надо просто потерпеть, пока подействует. Тут уже не помогут, они сделали, что могли.       Тилл молча опустился на стул у кровати. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то странное — не страх и не жалость. А как будто что-то отключается, чтобы не сломаться от напряжения.       — Долго это у тебя? — спросил он тихо. — Болезнь.       Иван кивнул.       — Сначала думал, что просто желудок. Диеты, гастрит, знаете, «переутомление». Потом стало хуже. Потом ещё. А потом началась реальность.       Он усмехнулся, но без звука.       — Я раньше лежал на том этаже, где ты. В палате напротив твоей. У тебя, кстати, нормальное окно. С деревом, помнишь? Там в апреле можно было дотянуться до веток вишни.       Тилл кивнул. Только сейчас осознал, что помнит, как шорох этих листьев помогал ему заснуть в первую неделю.       — А потом меня перевели сюда, поближе к реанимации. Сказали, так проще будет, если что, — он нахмурился и замер, схватившись за бок, а через некоторое время выдохнул, — еду приносят в палату, поэтому не обязательно ходить в столовую с другими, но я всё равно пытаюсь…        Он замолчал. Тилл вдруг понял, как гулко звучат эти слова в белой тишине палаты. Иван выглядел меньше.       — Здесь воздух… будто уже не верит, что кто-то выберется.       Он медленно перевёл взгляд на Тилла.       — А я хочу жить.       Он не повысил голос, не придавал значения фразе, но именно это — спокойное желание остаться — обрушилось на Тилла сильнее, чем любая исповедь.       Тилл опустил глаза. Он всё ещё держал руку Ивана. Когда они шли по коридору, он схватил его инстинктивно. Но теперь не отпускал. И вдруг Иван накрыл его ладонь своей. Пальцы были тёплыми, мягкими, удивительно живыми.       — У тебя руки холодные, — прошептал он.       — Это из-за сердца, — сказал Тилл почти сразу. — Кровообращение…       Он замолчал. Вдруг стыдно стало объяснять это, как справку.       Но Иван не насмехался, просто чуть сильнее сжал его пальцы.       — Значит, теперь у меня есть отговорка, чтобы держать их, — он не улыбался — просто смотрел пристально, будто извиняясь. — Я правда не хотел, чтобы ты знал. Но, наверное, глупо пытаться спрятать боль от человека, к которому тянешься.       Тилл не знал, что ответить. Он просто смотрел на их сомкнутые руки, бледную кожу Ивана, на то, как он чуть дрожит, но всё ещё держится.

***

      Тилл не спал. Ночью медсёстры усилили обход, и теперь Иван больше не заглядывал к нему в палату. Теперь был только свет от телефона, ночные переписки, глупые вопросы вроде: 23:49 Иван: Если бы ты был городом, каким бы был? 23:49 Тилл: Таким, где метро ходит только до девяти. Всё странно и бесполезно, как я. 23:50 Иван: Ты скорее станция, которая забывает закрыть двери. 23:50 Тилл: А ты пассажир без билета, который делает вид, что знает, куда едет.       Было весело до тех пор, пока не стало страшно.       Сначала Иван пропустил завтрак, потом не отвечал весь день, а ночью Тилл услышал, как в соседнем блоке кого-то вывозят на каталке.       Он не смог остаться в палате: вышел в коридор, постоял минут десять, потом вернулся. И так — дважды. На третий раз Иван ответил. 00:02 Иван: Жив. Прости. Просто утомило всё. 00:03 Тилл: Ты в порядке? 00:04 Иван: Было хуже. Но я ведь всегда возвращаюсь, как отложенная сдача.       Тилл уставился в экран так, будто мог добраться до него через буквы. Сердце стучало. Не от любви. От страха.       Иван умирает.       Он просто не знал, как быстро. Или насколько тихо это будет.

***

      Последний её визит был особенно мягким, почти домашним. Она смахнула пыль с подоконника, поправила криво висевшее полотенце у раковины, и, устроившись поудобнее на стуле, впервые за много недель открыла книгу и начала читать вслух — тот самый роман, который когда-то начинали вместе, в поезде на юг, задолго до всей этой реальности.       Сегодня же Ио пришла немного позже обычного — не спеша, будто стараясь сохранить хрупкую тишину больничного этажа. С собой она принесла домашний суп, несколько сладких мандаринов и стопку аккуратно сложенных журналов, в которых, как она говорила, было больше надежды, чем в прогнозах врачей.       Тилл слушал молча, не отвлекаясь и не прячась за усталостью. Он не жаловался, не спрашивал ни о чём лишнем, но Ио всё равно замечала: что-то изменилось.       В его лице, в движениях, в самом взгляде появилась мягкая, почти неуловимая лёгкость — не физическая, конечно, но та, что появляется, когда человек больше не застревал в пустоте. В глазах, обычно спокойных и усталых, теперь будто шевелились глубинные волны — волнение, интерес, чувство.       Когда она вошла, он не лежал, как прежде, уставившись в потолок с безжизненным выражением лица. Тилл сидел на подоконнике, босыми ступнями упираясь в раму окна, и с лёгкой, по-детски смущённой улыбкой смотрел в экран телефона.       — Доброе утро, — сказала она, подходя ближе.       — Мам, — пробормотал он, почти сдержанно, опуская взгляд, — мгм… доброе утро.       — Что-то случилось? — спросила она, не садясь, просто наблюдая за ним с осторожным вниманием.       — Нет… то есть… ничего плохого, — ответил он после паузы, и на губах появилась та самая улыбка, которую она не видела уже много месяцев. Не притворная — настоящая, тёплая, как будто внутри него зажглась лампа.       Она поставила сумку, аккуратно разложила принесённые вещи, заметив, что многое из того, что она оставляла накануне, исчезло: кимпаб доеден, фрукты — съедены, журналы — пролистаны. Это было неожиданно обыденно и невероятно радостно.       — Ты стал чаще есть, — заметила Ио, не глядя прямо, просто между делом, будто обсуждала погоду.       — Стараюсь, — кивнул он, всё ещё не встречаясь с ней взглядом, но уже не пряча лица.       — И не спишь весь день, как раньше. Медсёстры говорят, ты даже перестал на них ворчать. Хотя, признаться, немного им этого не хватает.       Он поднял на неё глаза с выражением лёгкого возмущения — почти комичного.       Они жаловались?!       Она лишь усмехнулась в ответ. Потом снова посмотрела на него чуть пристальнее и, выждав несколько секунд, спросила:       — Что-то изменилось, Тилл?       Он помедлил, словно внутренне перепроверяя, можно ли это произносить вслух. Затем, не торопясь, отложил телефон в сторону и, по-прежнему не глядя прямо, сказал почти спокойно:       — У меня тут… появился друг.       Ио не ответила сразу.       Слово было слишком редким, чтобы её сердце не дрогнуло.       Он продолжал говорить, но пальцы вдруг начали еле заметно шевелиться, словно тело решило выдать его волнение. Она знала: Тилл не из тех, кто легко делится. Даже с ней.       — Его зовут Иван. Он… — Тилл снова запнулся, подбирая слова. — У него острый язык и взгляд такой… будто он вечно наполовину спит. Не знаю, как сказать… Он неплохой.       Он замолчал, и в тишине прозвучало то, чего не хватало — доверие.       — Ты много времени с ним проводишь? — спросила она, уже садясь на край кровати.       — Как получается. Иногда встречаемся в столовой, чаще просто переписываемся. Он… смешной. Иногда — раздражает, но… — Тилл чуть вздохнул, — с ним мне не хочется разрушать ничего.       В женской груди сжалось. Она знала — для Тилла это значило больше, чем он сам понимал.       Он никогда не держался за людей, а теперь появился кто-то важный.       — Значит, Иван, — повторила Ио.       — Да, Иван, — сказал он, и на этот раз имя прозвучало мягко, почти с благодарностью.       — Он тоже… лечится? — задала она вопрос с той же осторожностью, с какой когда-то учила его переворачиваться на живот.       Он кивнул. Но глаза потемнели.       Не время говорить об этом, поняла она.       — А ты когда-нибудь покажешь мне его? — улыбнулась мать, не давя, а предлагая. — Я бы хотела увидеть человека, из-за которого мой сын впервые за долгое время снова улыбается.       Тилл чуть опустил голову, будто стыдясь этой теплоты, но потом всё же тихо проговорил:       — Я тоже хотел бы, чтобы ты его увидела. Он… он хороший.       Особенный, — мысленно поправила она, но вслух не сказала ничего. Только подошла ближе, провела рукой по его волосам, поцеловала в висок, как когда-то в детстве после долгих прогулок.       — Я очень рада, что у тебя кто-то появился, Тилл. Правда.       Мист младший ничего не ответил, но пальцы его всё так же держались за край подоконника, а глаза — впервые за долгое время не смотрели в пол.

***

      Середина мая сливалась с серым небом, как последняя строка письма, которую так и не осмелились закончить. Дождь шёл второй день подряд, не торопясь останавливаться, будто хотел вымыть из воздуха все лишние звуки, кроме глухого стука капель по подоконнику. Для Тилла эта серость была слишком похожа на тишину, поселившуюся в его груди с тех пор, как Ивана перевели в другой корпус. Одного в отдельной палате подальше от всех.       Навещать его теперь можно было только по часам. И каждый визит был как попытка коснуться человека сквозь стекло — не по-настоящему, недостаточно.       — Как ты?.. — произнёс он, как-то неуверенно, по-прежнему стоя у двери. Глупо, наверное. Но в голову не приходило ни одного живого, настоящего начала.       Иван ответил не словами, а лёгкой тенью улыбки. В его лице не было боли, но и прежней жизни не было. Тилл никогда раньше не замечал, насколько острыми могут быть ключицы, если под кожей остаётся только дыхание.       В груди парня что-то оборвалось, закрутилось в тугой узел и встало где-то под солнечным сплетением. Кажется, вид Ивана доведёт его быстрее собственного сердца.       — Иди сюда, — сказал Иван тихо, поднимая руку. Та двигалась медленно, как будто через воду.       Мист подошёл сразу. Осторожно сел рядом, позволил обнять себя — и сам обнял в ответ, нежно, будто боялся сделать хуже.       Куда уже хуже?       Он и так чувствовал, как под пальцами хрустит хрупкость. Как чужое дыхание идёт вразнобой с его собственным. Как будто каждый вдох Ивана — на вес золота, и при этом всё равно с недостатком.       Иван прижался к нему, уткнулся носом в волосы и замолчал.       А Тилл лежал, не двигаясь. Слушал, как бьётся его сердце. Пытался представить, что будет, если однажды не услышит его больше.       Даже представить невозможно.       — Я хочу стать твоим донором, — выдохнул Тилл.       Сердце внутри него сжалось в ожидании. Он знал, что Иван не одобрит. Но не мог не сказать. Не мог держать это в себе. Не сейчас, не перед возможностью потерять.       Иван открыл глаза. Долго молчал. А потом — медленно улыбнулся.       — Ты чё, дурак?       — Абсолютно.       Дурак, который не хочет жить в мире, где тебя нет.       — Нет, — прозвучало спокойно. Даже ласково.       — Я серьёзно. Отдам половину. Печени, жизни, чего хочешь.       — Нет, Тилл. — Голос стал чуть твёрже, и Иван поднял на него взгляд. — Мне уже нашли донора.       Тилл замер.       — Что?..       — Операция завтра.       Пауза. Стук сердца — один, другой. Как капли по стеклу. Больше ничего.       — Ты серьёзно?.. — шепчет он, и в голосе слышится дрожь. Почти неверие.       Кивок.       — Это… это же хорошо, — сказал он, но неуверенно. — Это же значит, ты… выживешь. Всё пройдёт.       — Это значит, что у меня есть шанс. — Иван слабо улыбнулся, мягко поправляя его. — Пятьдесят на пятьдесят, как и было. Но теперь — с реальной датой.       И всё-таки в этих словах было что-то успокаивающее. Или пугающее — Мист сам не знал. Он смотрел, и не мог оторваться. Впервые за всё время Иван был так близко и так далеко одновременно, будто тот уже где-то на границе, за которой остаются только обещания.       Иван не отводил взгляда. Он смотрел на него спокойно, уверенно, прямо. Так смотрят не те, кто прощается. Так смотрят те, кто выбирает — даже если не знают, дойдут ли до конца.       И Тилл вдруг понял, что больше не может держать это внутри. Он не думал — только двинулся. Осторожно, как будто шагал через сон, где всё зыбко и свято.       Коснулся пальцами его щеки, провёл по ней, как будто запоминал линию — чтобы не забыть ни при каких исходах. Лоб к лбу, дыхание к дыханию. Нос к носу. Поцелуй был несмелым, лёгким, почти благоговейным — как попытка удержать на краю.       Иван вздрогнул едва заметно, но не отстранился. И когда ответил — тихо, точно, — всё внутри Тилла перевернулось. Потому что в этом поцелуе было не только принятие — в нём была жизнь.       Он углубил его, медленно, с замиранием сердца, будто боялся спугнуть дыхание, которое возвращалось. Они дышали друг другом — в этом простом, почти детском жесте было больше живого, чем за последние недели.       Лекарства, жар кожи, соль. Иван был здесь, не дух, не тень. Он едва сжал запястье Тилла, но в этом касании было столько воли к жизни, что у парня задрожали пальцы.       Мир стал мягким и тёплым, будто дождь перестал быть снаружи — будто он теперь жил только в груди.       Но вдруг губы Ивана дрогнули — он замычал, сдавленно, хрипло, и отстранился, как будто воздуха стало недостаточно.       — Прости… — Тилл мгновенно отпрянул, в панике, в вине, в отчаянии. — Я… я не должен был. Тебе нельзя…       Но Иван выдохнул, тяжело, как после долгого плавания под водой. Его глаза были полузакрыты, лицо — уставшим, но тёплым. Щёки и уши горели румянцем.       — Вау, — прошептал он, глядя куда-то в потолок, — это того стоило.       Тилл с глухим стоном прижался к его плечу, пряча лоб. Руки обвились вокруг тела, которое всё ещё дышало.       — Всё будет хорошо, — проговорил Тилл твёрже. Он повторил это, как обет. Как защиту.       Иван прикрыл глаза и расслабился.       — Знаешь, — вдруг сказал он, — если всё закончится нормально… я хотел бы однажды увидеть твой мотоцикл. Тот, на котором ты ездил в Канаде.       Тилл улыбнулся краем губ, не отрываясь от него. Тот продолжил:       — И тебя — в форме. В гоночной, этой чёрной. Ты говорил, что она тебе не идёт. Я не верю.       — Ты серьёзно?..       — Очень, — тихо рассмеялся Иван. — А ещё… я бы хотел просто выбраться с тобой. Неважно куда. На море, может. Или в какое-нибудь из тех мест, что тебе нравились.       Тилл не ответил сразу. Горло сдавило.       Он только обнял Ивана сильнее — так, как умеют только те, кто готов нести на себе чью-то надежду.       — Ты всё это увидишь, — сказал он. — Клянусь, всё, что захочешь.       Иван не ответил, но пальцы на его спине стали крепче.       — Я посплю с тобой? — спросил Тилл, расслабляясь на кровати.       — Если не будешь храпеть, — усмехнулся брюнет.       — Только когда кошмары.       — Тогда храпи, — передумал Иван, — я буду беречь твой сон как в тот раз.

***

      Тилл не помнил, как его отвели обратно. Наверное, кто-то из медперсонала, с мягкой жалостью во взгляде. Он не запомнил.       Помнил только, как закрылась дверь перед лицом, пока Ивана увозили. Помнил, как дрожащими пальцами потрогал угол простыни, под которой ещё секунду назад был Иван. Как сжал зубы, чтобы не сказать остановитесь. Чтобы не вскрикнуть не забирайте. Чтобы не признаться — я боюсь.       Теперь он снова в своей палате. Та же серая стена, та же капельница, тот же вид из окна, но как будто всё стерлось и стало тусклым.       Он сидит в кресле. Не на кровати. Ему не хочется лежать. Лежать — значит слушать, как сердце снова сбивается. Значит — признавать, что он всё ещё слабый. Что в любой момент…       Он запрокидывает голову, смотрит в потолок. Кожа под ногтями чуть покраснела — он снова грыз её от напряжения. В груди пульсирует неравномерно: сердце работает с перебоями. Но сейчас он не боится этого. Он думает об Иване.       Иван. Иван. Иван.       Имя как гудение под кожей. Как голос в коридоре, который сразу узнаешь, даже сквозь шум капельниц. Он вспоминает, как всё началось — случайный взгляд, беззаботная улыбка. Потом странный разговор, потом они… вдруг стали переписываться. Как-то легко, будто давно знали друг друга.       И мелкие перепалки — как искры. Он вспоминает, как Иван не боялся его странного молчания. Как шутил про непонимание японского, и всё равно приносил ему инструкции, переведённые на английский. Как однажды ночью, когда всё было особенно плохо, просто сел рядом и… остался. До утра.       А потом был поцелуй.       Тилл сжимает пальцы. Сердце дергается, будто вспоминает прикосновение губ. Лёгкое, дрожащее, слишком хрупкое — но настоящее. Он не знал, как поцелуи могут быть такими — не требовательными, а бережными. Он не знал, что кто-то может смотреть на него с такой… нежностью. Не жалостью. Не сочувствием. А словно он — что-то хрупкое и важное. Что-то нужное.       Он закрывает глаза.       Возможно, он не выживет. Возможно, Иван не выживет. Операции — как дорога в одну сторону. Слишком много переменных, слишком много крови, слишком мало шансов. Но если всё получится… если вдруг…       Тилл впервые ловит себя на мысли: он хочет будущего.       Не абстрактного. Не просто «быть живым». Он хочет просыпаться и знать, что может увидеть его, услышать голос, запечатлеть улыбку — и быть её причиной — касаться пальцев, переплетать их в крепкий замок, слушать занудные шутки, вдохнуть запах кожи на ключицах. Он хочет жизни с Иваном. Вот чего он боится потерять.       Стук в дверь.       Резкий, неуверенный. Потом ещё раз. И наконец — щелчок ручки.       — Тилл! — Ио.       Она влетает, будто несётся против времени. Щёки раскраснелись от бега, волосы — растрёпаны. Глаза блестят.       — Мне только что позвонили… — задыхается. — Тебе… возможно, тебе нашли донора!       Тилл не понимает. Он моргает. Он не двигается.       — Что?       — Я только что разговаривала с врачом по телефону, — Ио прошла в палату, села рядом. Её ладонь легла на его руку. — Совместимость подтверждена. Это… Твоё сердце… ты получишь новое сердце.       Он замер.       Дыхание перехватило — будто кто-то схватил его лёгкие и сжал. И в этой паузе, между вдохом и выдохом, развернулся целый мир.       Сердце. Донор. Жить.       Он тоже может остаться.       Он тоже может пережить.       Он сможет — и, что важнее всего — быть с Иваном.       Внутри разлилось что-то тёплое, почти невыносимо горячее. Он прижал ладонь к груди, будто хотел успокоить сердце — своё, старое, всё ещё его. Пока оно билось.       — Я… — хрипло сказал он, — я хочу к Ивану.       Ио растерялась. Она вспомнила имя. Друг. Тот самый, про которого Тилл говорил, с лёгкой улыбкой, какой у него не было с гибели отца. Тот, благодаря кому он вновь смеялся, вновь разговаривал с ней, вновь жил.       Она не знала, что с ним. Не знала, что он в операционной.       — Конечно, — мягко кивает мать. — Конечно, солнышко.

***

      Больничные коридоры пахли раствором хлорки и усталостью. Ио шагала рядом, крепко сжимая руку Тилла, будто это он был якорем, а не наоборот. Он не говорил ни слова. После известия о доноре внутри будто кто-то шевельнул пластину: взволнованная дрожь не отпускала.       Он чувствовал, как стучит сердце. Его собственное — хромое, медленно изнашивающееся, уставшее. Но оно билось. Сегодня оно билось особенно яростно.       Доктор уже ждал. Стоял у стойки, проверяя что-то в бумагах, но глаза всё время соскальзывали в сторону. Как только они подошли, он поспешно свернул папку.       — Мист-сан, — короткий кивок Ио, после чего он перевёл взгляд на Тилла. — Он оставил это для вас.       Мужчина протянул подписанный от руки конверт. Белый, аккуратно сложенный, с плоской тяжестью внутри. Вроде бы ничего особенного, но пальцы Тилла вспотели, когда он взял его.       — Он?.. — начал Тилл, но не закончил.       Доктор уже отвёл взгляд.       — Простите, но… могу я поговорить с вами, Мист-сама, отдельно?       Ио кивнула и скользнула за ним в кабинет. Дверь закрылась. В коридоре осталась только тишина и Тилл с письмом, как с заминированной капсулой.       Он опустился на ближайшую скамью. Бумаги дрожали в пальцах — слишком тонкие, слишком плотные, как будто каждая строка весила что-то смертельно важное.       Рваный край, разорванный конверт, много страниц, японский текст — всё сливалось в одно тревожное целое, от которого мороз пробегал по коже.       Символы плыли перед глазами, как если бы их написали под водой. Он пытался сосредоточиться, вычленить хоть что-то — и цеплялся взглядом за отдельные слова. Что-то похожее на «разрешение». На «операция». На… «пожертвование».       Тилл моргнул, но в голове ничего не складывалось — ни в контекст, ни в смысл. Было ощущение, будто он держит в руках не документы, а нечто чужое и финальное, приговор, адресованный лично ему.       По телу прокатился лёгкий, колючий озноб, а воздух в лёгких вдруг стал плотным, тесным, как будто его становилось всё меньше с каждой секундой. Всё вокруг тревожило, абсолютно всё — до мельчайших движений.       Он вскочил резко, как будто невидимая искра прошила позвоночник. Бумаги всё ещё были в его руках — и он даже не понял, сжал ли их слишком сильно, — а ноги уже понесли его по коридору, почти бегом. В конце, у стены, женщина в униформе — старшая медсестра — как раз снимала бейдж с шеи, собираясь уходить.       — Простите! — выдохнул он, подбегая. — Пожалуйста… помогите. Я… я не понимаю. Мне это передали.       Женщина обернулась, взяла бумаги из его рук, пробежала глазами страницу, затем другую. Секунды тянулись мучительно: она читала молча, с ровным, сдержанным лицом, и от этого становилось только страшнее. Время будто остановилось, застряло где-то между вдохом и выдохом.       Наконец она медленно выдохнула — так, будто тоже несла в себе слишком много.       — Откуда это у тебя?       Тилл опустил взгляд. Горло сжалось, язык пересох.       — Просто… дали. Сказали, это мне. Но я не знаю, что это значит.       Женщина продолжила листать, не задавая больше вопросов. Её движения были спокойными, точными, но в них не было равнодушия. Она читала, будто пытаясь убедиться, что действительно видит то, что написано. И наконец подняла взгляд — и с мягкой, почти усталой человечностью кивнула на скамейку рядом:       — Сядь, пожалуйста.       Тилл подчинился, будто на автомате, и только когда сел, до него дошло, насколько не слушаются ноги.       Она аккуратно сложила бумаги, положила их к себе на колени, прижала ладонью — будто чтобы удержать в реальности, — и заговорила:       — Это форма… особая. Добровольное именное пожертвование. Это значит, что один человек — конкретно, по имени — завещает орган другому человеку. В случае своей смерти.       Слова не сразу уложились в сознании. Мысль, простая по сути, не хотела поддаваться логике. Тилл моргнул, едва уловимо вздрогнув, и судорожно вдохнул, как будто только что всплыл из-под воды.       — Пожертвование?.. — выдохнул он, будто не веря, что услышал правильно.       Женщина кивнула. И в тот же миг внутри что-то оборвалось. Как будто предохранитель, удерживавший хаос, просто исчез.       Мысли налетели разом: резкие, слепящие, обжигающие — один за другим, как удары по оголённым нервам.       Кто-то действительно завещал орган.       Он обхватил колени руками, будто пытался зацепиться за что-то реальное, за собственное тело, за ощущение настоящего, пока не унесло. Сердце стучало неровно, сбивчиво — и он уже знал. Он знал, даже если ещё не услышал слов.       Иван.       — Послушай… — женщина вдохнула, и в её голосе зазвучало что-то мягкое, почти материнское, то самое, чего больше всего хотелось сейчас услышать. — Иван сейчас в реанимации. Операция прошла утром. Донорская печень поступила экстренно, и её сразу пересадили. Всё прошло… но он под наркозом, подключён к аппаратам, и пока в сознание не приходил. Врачи наблюдают круглосуточно.       Мист не раздумывал. Он поднялся и сделал шаг — стремительно, не задумываясь, как будто только в движении ещё оставалась жизнь:       — Мне надо к нему.       — Нельзя, дорогой, — голос женщины стал мягче, но хватка — крепче. Она осторожно, но уверенно перехватила его за локоть. — Первые сорок восемь часов после пересадки — самые уязвимые. Есть риск отторжения, перегрузки. Сейчас к нему допускают только врачей. Даже я не могу войти.       Его тело замерло. Казалось, что где-то в коридоре захлопнулась дверь, которую никто не откроет, и вместе с ней из груди вытолкнуло весь воздух. Он опустился обратно на скамью, даже не осознавая, как именно сел. Руки дрожали, плечи ходили вверх-вниз от прерывистого, болезненного дыхания.       — Почему?.. — не столько спросил, сколько выдохнул. Это не был вопрос — это был срыв, отчаянный, животный, вырвавшийся наружу вместе с мыслями: лицо Ивана, его голос, их поцелуй, последнее обещание «беречь твой сон»…       — Он понимал, — сказала женщина чуть тише, с осторожной, почти трепетной теплотой. — И риски, и цену. Он оформил это заранее, на случай, если что-то пойдёт не так… чтобы ты не остался ни с чем.       Тилл смотрел на неё, но не видел. Его глаза были открыты, но внутри стояла глухота, пустота, тяжёлое эхо собственного сердца, которое билось где-то отдельно от тела.       Медсестра молча вернула бумаги ему на колени. Прижала пальцами, будто доверяя ответственность за них именно ему.       А потом произнесла, почти шёпотом:       — Тилл… если организм не примет печень, если Иван не выживет, он завещает тебе своё сердце.       Тишина не просто опустилась — она накрыла с головой. Она заполнила коридор, вросла в стены, впиталась в кожу.       Он готов был отдать себя посмертно, даже если хотел хоть.       Это был выбор, сделанный с любовью.

***

      — У них совпадение по группе крови и совместимости тканей, — врач положил перед Ио тонкую папку с документами. Его голос звучал осторожно, сдержанно.       Женщина медленно взяла бумаги, будто они могли обжечь. Её пальцы подрагивали.       На первом листе — две карточки: одна с данными Тилла, вторая — с другим именем. Иван Натт, дата рождения, группа крови, резус-фактор. Всё сходилось.       — Но… Тилл не знал, — прошептала она. — Он не знал, кто именно… и я не знала.       Её взгляд упал на фотографию в углу страницы. Маленькая, чуть размытая, как снимок из старой медкарты. Юноша, почти мальчик — с усталой, но искренней улыбкой. Слишком живой взгляд для тех, кто подписывает такие бумаги — фотография сделана ещё до прогресса болезни.       Она медленно, почти невольно, коснулась его лица, словно пытаясь на ощупь подтвердить — он был настоящим.       — Понимаю, — врач подошёл к окну. — Но это было его решение. Иван настоял. Он подписал согласие лично — в тот самый день, когда его положили сюда. Сказал, что не видит другого выхода, если всё пойдёт не так.       Сердце Ио дернулось, будто натянутая струна.       — Почему… — голос сорвался. — Почему он это сделал?..       Врач помолчал. Руки в карманах халата сжались.       — Безрассудные дети, — наконец сказал он негромко, — они живут чувствами. До конца. Мы, взрослые, списываем это на порыв, называем глупостью, сентиментальностью, а потом вдруг остаёмся с пустыми руками.       Он повернулся.       Ио прятала лицо в бумагах и мелко дрожала — то ли плача от благодарности, то ли сожалея о совершённом поступке Ивана.

***

      Тилл сидел на койке, ссутулившись, будто кто-то вычерпнул из него последние крупицы тепла. Белый коридор отражался в стекле окна, словно он оказался внутри чужого, слишком яркого и слишком чужого тела. Он даже не заметил, как прошло время. Слова медсестры до сих пор стояли в ушах:       «Если Иван не выживет, он завещает тебе своё сердце…»       Он не имел права на это. Он не просил. Он не знал.       Тилл не хотел жить, когда поступал сюда с пороком сердца, а Иван с самого начала и до сих пор — хочет.       За дверью послышались шаги — лёгкие, но решительные, как шаги того, кто всю дорогу собирался с духом. Дверь открылась.       На пороге стояла девушка. Молодая, с идеально уложенными тёмными волосами, в синем пиджаке, юбке и туфлях на маленьком каблуке. В глазах — бессонная ночь и раздражение, но в спине — прямота и сила. Её руки были сжаты в кулаки, будто она пришла не как посетитель, а как войн.       — Ты… — она чуть запнулась, вглядываясь в него, — …Тилл, да?       Он поднял растерянно глаза.       — Да.       — Суа Натт, сестра Ивана.       Тилл молча кивнул. Конечно, сестра. Она имела право злиться на него. Гораздо большее, чем он. Он снова опустил глаза.       Суа шагнула в комнату. Закрыла за собой дверь. Несколько секунд они просто молчали. Только сердце в груди Тилла грохотало, гулкое, как шаги по пустому мосту.       — Мне сказали, что Иван подписал согласие на донорство для тебя.       Тилл едва заметно шевельнулся. Ни «да», ни «нет». Ни слова. Он не знал, что должен сказать. Что можно сказать.       Суа подошла ближе. Посмотрела на него снизу вверх — и вдруг лицо её перекосило. Она хмыкнула, сдержанно, почти горько.       — Стоило поцеловать его пару раз, и он решил тебе жизнь подарить?       Тилл вздрогнул.       — Это всё, что нужно было? — голос стал тише, но в нём дрожала ярость, как струна.       — Я не знал, — выдохнул Тилл. — Я правда не знал, что он это сделает.       — Но он сделал, — перебила она. — Ты это понимаешь?       Он медленно кивнул.       — Мне это не надо. Я не просил.       — А он не спрашивал. — Её голос сорвался. — В мысле «не надо»? Хочешь сказать, что отрекаешься от его последней просьбы?       Взгляд их наконец пересёкся. Суа смотрела не на врага, не на вора, а на человека, которого выбрал её брат.       — Не смей прожить жизнь, будто ты её не заслужил, — тихо сказала она. — Не смей делать это с ним. Он заслужил быть услышанным сейчас. Иван хотел отдать тебе сердце, так не гони его.       И в этот момент оба почувствовали, что — несмотря на боль, несмотря на невыносимость — в этой комнате билось два сердца за того, кто сейчас борется за жизнь.

***

      Двери в реанимационные палаты были стеклянные — тонкие, прозрачные, будто границы между жизнью и её отсутствием — и оставались открытыми, чтобы дежурные могли без промедления среагировать, заметив малейшее изменение в состоянии пациента. Тилл не понял, как именно проскользнул мимо поста — может быть, кто-то отвлёкся, или удача, исчерпав себя в остальном, осталась только на этот шаг. Но теперь он стоял у входа в палату, за которой находился Иван. Сердце билось неровно, сбивчиво — его собственное, упрямое, как всегда — но впервые за долгое время в каждом ударе ощущался смысл.       Он вошёл.       Внутри было тихо. Аппараты издавали ровные сигналы, как будто дышали за него. От тела Ивана тянулись трубки, тонкие, почти хрупкие, как сосуды. Лицо — бледное, почти прозрачное, словно вся его суть ушла куда-то глубже, вглубь органов, где шла борьба. И всё же он был жив. Он дышал.       Тилл медленно опустился на колени возле кровати, как будто любое резкое движение могло разрушить хрупкое равновесие между тем, что было, и тем, чего он не мог себе позволить потерять.       — Я знаю, что это глупо, — начал он шёпотом, — и ты, скорее всего, даже не слышишь. Но если в жизни есть момент, когда всё должно быть сказано — то это он.       Он посмотрел на его руку — слишком лёгкую, слишком спокойную, словно только пульс в капельнице напоминал, что под кожей ещё живёт кровь.       — Я уже принял твоё сердце без всех этих бумаг и подписей, зачем надо было завещать физически?       Тилл наклонился вперёд, положил голову под свой локоть и вздохнул. Низко, до боли в животе, до зуда в глазах. И замолчал на миг, прежде чем сказать всё остальное:       — Я думал, что больше никогда не смогу… не захочу жить. После отца — там, в Канаде — всё умерло. Я умер. Здесь… я просто существовал, ждал, пока сердце остановится само, а потом вдруг — ты. С этой своей вечной иронией, с идиотскими замечаниями и глазами, которые…  — он запнулся, — которые не отпускали. Даже в темноте. Даже во сне. Даже в те дни, когда я сам себя ненавидел — ты почему-то продолжал видеть во мне человека.       Он сделал вдох. Медленно.       — Ты правда защитил меня от кошмаров, которые повторялись.       Он провёл рукой по простыне, почти касаясь запястья Ивана.       — Не оставляй меня, прошу. Пожалуйста. Пожалуйста.       Тишина.       Такая, которая заполняет собой всё пространство и делает даже шёпот предательски громким. Даже дыхание становится лишним.       — Господи, — выдохнул он, — я никогда раньше не молился, даже за свою чёртову жизнь, но за тебя… я молюсь.       Он сжал кулаки, прикусил губу, не в силах произнести больше ни слова — и именно в эту тишину, как из подземного источника, вдруг прорвался слабый вдох.       Тилл вскинул голову, не веря. Могли ли ему послышаться?       Иван поднял веки. Совсем чуть-чуть. Лишь на пару миллиметров, словно ему пришлось преодолеть целый мир, чтобы снова встретиться взглядом. Голову он повернул на сантиметр, не больше. Но этого хватило.       Их глаза встретились.       Живой, измученный взгляд — и почти невидимая, но настоящая улыбка.       — Хэй, — всхлипнул с улыбкой Тилл. Голос прозвучал слишком жалко, но парню было всё равно.       Усталый изгиб губ, который всё равно был ответом. Потом — вдох. Глубокий, медленный. И… выдох. Расслабленный.       Аппарат пискнул. Ещё раз. И вдруг — тише, тянуще, словно звук не желал отпускать.       — …Иван? — Тилл вздрогнул.       Экран мигает. Давление падает.       — Эй! — Мист вскочил. — Кто-нибудь! Здесь! Помогите!       Дверь распахнулась. Медики ворвались в палату, вмиг наполнив её острыми командами, светом, движением. Один — к аппарату, второй — к кровати. Кто-то перекрикивает другого. Кто-то тянет кислородную маску, кто-то измеряет давление. Всё происходит слишком быстро — и слишком медленно.       Тилла оттесняют к выходу.       — Отойдите! — крикнула одна из медсестёр.       — Нет! Подождите, я — я не могу его… — голос дрогнул, осел, распался.       Он вцепился в косяк двери, как в последнюю опору, чтобы не провалиться в ту же пустоту, куда, казалось, исчез Иван. Перед глазами всё плыло — его дыхание, его улыбка, этот выдох, который не должен был быть последним.       «Он не может уйти. Не сейчас. Не после этого. Не после всего.»       Кто-то мягко, но решительно берёт его под локоть. Голос — глухой, сочувствующий:       — Пожалуйста, выйдите. Мы сделаем всё возможное.       — Всё возможное?.. — Тилл засмеялся. Хрипло, страшно, будто смеялся не он, а что-то в нём, сломанное. — А можно просто невозможное, а?       Мир вокруг потерял очертания, очерёдность, логику. Всё было вязким. Мягким и страшным.       Слёзы текли — он даже не замечал, с какого момента.       В коридоре он сполз на пол, опускаясь к стене рядом с дверью в реанимацию. Сердце билось, как в клетке — его сердце, которое всегда работало как попало, а теперь окончательно вышло из-под контроля. Оно отказывается работать без Ивана. Руки трясутся, всё внутри выворачивается, горит, рушится — слишком много боли для одного тела.       — Принесите успокоительное, — услышал он за спиной. — Его трясет.       Укол. Он чувствовал, как в вену вливалась тёплая медлительность. Сознание немного отступало, но боль — нет. Боль цепляется за кости, за дыхание, за сердце.       Проходит, может, минута. Или вечность.       Дверь открывается.       — Мист-сан?       Тилл рывком поднял голову. Глаза были красные, заплывшие от слёз — но он смотрел прямо.       Перед ним был врач. Лицо строгое, бледное, уставшее, но глаза — не пустые.       — Он пережил клиническую смерть, — произнёс врач. — Сердце остановилось. Но мы вернули его. Он дышит.       Тилл не сразу понял. Только переспросил, еле слышно:       — Что?..       — Он ещё жив.       Слово «ещё» будто полоснуло по коже, но он уже не слышал его. Он просто выдохнул, осел обратно на скамью и закрыл лицо руками.       Он дрожал. Но теперь — от облегчения.       Иван всё ещё здесь.

***

      Всё вокруг застыло. Не из-за ночи — из-за тишины, в которой больше не звучало ни одного узнаваемого голоса. Только ритмичное шуршание резины по стерильному полу, глухие переговоры медиков, автоматическое пиканье мониторов за дверью. Тилл сидел на полу у стены, поджав ноги, с капюшоном на глазах. Никто не трогал его уже час. Он не просил ни воды, ни воздуха. Он ждал.       В нём не осталось сил на внутренние монологи. Он просто смотрел на чёрную полосу двери, за которой боролись за жизнь Ивана. Его Ивана. Того, которого он впервые увидел с ворохом бинтов на ребрах и насмешкой в глазах. Его, чьё имя билось внутри Тилла сильнее, чем собственное сердце.       Тилл не стал уходить к себе. Ему принесли воду, плед, кто-то предложил каталку — он вежливо отказался. Он не мог уйти, пока каждый вдох в той палате, каждое движение, каждый сигнал находился на грани жизни. Той, которую он больше не хотел терять. Которую не даст забрать ни одному Богу, ни одной медицине, ни даже прошлым ошибкам.       Он смотрел на свет под дверью. Ждал.       Дверь снова открылась.       Тилл привстал с места, чуть опираясь на стену. Его колени затекли от долгого сидения, но он не чувствовал боли. Только сердце — болезненно поднимающееся, как волна, снова и снова. И наконец — знакомое лицо.       Сестра Ивана.       Суа вышла из палаты. Волосы слегка растрёпаны, глаза уставшие, но в лице — никакой паники. Он смотрел на неё, как на живое подтверждение: «да, он правда жив».       Они встретились взглядами.       — Привет, — произнесла она первой. Голос тихий, но не сломленный.       Тилл кивнул. В горле стоял ком. Он не знал, как начать. Она подошла ближе, села на скамью рядом, не слишком близко, с уважением к его пространству.       — Ты с самого утра здесь? — спросила она, посмотрев на его смятый рукав и встрёпанные волосы.       Вообще-то, с прошлой ночи.       — Да, — глухо.       — И не ел? — взгляд стал строже.       Тилл пожал плечами. Ему было всё равно. Он смотрел на дверь, словно мог сквозь неё различить голос Ивана.       — Он в сознании, — сказала Суа.       Тилл чуть повернул голову.       — Правда?       — Да. Сначала тяжело дышал, потом стал реагировать на голос. Я была внутри минут десять. Врач сказал, что он стабилен.       Тилл опустил голову. Он не был уверен, кто из них в этот момент упрямее. Слезы больше не катились. Только глухая ноющая тяжесть — в горле, в затылке, в груди. Он выдохнул:       — Спасибо, что сказала.       Суа кивнула.       — Он тебя звал. Едва проснулся — стал шептать твоё имя. Очень тихо, но я поняла.       Тилл зажмурился.       Сердце дернулось на пару лишних ударов.       — Я должен быть рядом, — выдохнул он, — я…       — Не пускают, — мягко прервала она. — Только родные. Даже меня впустили всего на десять минут, и то — с разрешения врача. Он в тяжёлом состоянии. Переведут в обычную палату только завтра, если всё будет стабильно. Послезавтра — если что-то снова пойдёт не так.       Она встала. Смотрела на него какое-то время.       — Подожди здесь, — сказала.       Он не ответил. Только снова уставился на дверь, как будто она могла распахнуться по его воле.       Через полчаса Суа вернулась. В руках был пакет с булочками и термос. Девушка села рядом и протянула еду.       — Я узнала, что ты не ел. Примешь хотя бы это?       Мист молча взял пакет, потом всё же кивнул.       — Спасибо.       — Слушай, — Суа убрала волосы за ухо, — он бы не хотел, чтобы ты голодал ради него.       Тилл криво улыбнулся.       — Возможно.       Она встала.       — Я снова приду завтра утром. Если хочешь — приходи тоже. Может быть, его уже переведут, и ты сможешь его увидеть.       Он молча кивнул.       Она уже повернулась, но замерла на полпути.       — Я рада, что ты с ним.

***

      Тилл никогда раньше не просил у неё ничего.       Не потому что не было потребности — просто… не складывалось. С детства он будто жил с внутренней установкой, что всё, что ему нужно, он добудет сам или обойдётся без этого. Даже когда лежал в больнице после первой операции на аппендицит, когда не мог подняться с кровати, он так и не сказал ни разу: «мам, принеси».       Но сейчас — утром, в понедельник, два дня спустя после того, как Ивана вытащили с того света и перевели в обычную палату, — он смотрел на экран телефона, словно от этого зависело больше, чем просто ответ.       Сообщение зависало в окне телефона, как признание, которое нельзя ни стереть, ни отправить — пока не будет готов. Слово за словом, Тилл стирал, менял, возвращал. Пальцы дрожали, хоть он и не замечал этого. «Мам, можешь…» — нет, слишком резко. «Если будешь рядом…» — тоже не то. Всё звучало так, будто он оправдывался.       И только потом, будто через себя: 09:46 Тилл: Мам, если будешь идти ко мне — принеси, пожалуйста, цветы       Просто цветы.       Не лекарства, не документы, не что-то «полезное».       Ответ пришёл быстро: 09:47 Мама: Какие?       Он не знал. Не знал даже, как называются те, что ему нужны. Он просто хотел, чтобы пахли — не лекарствами, не хлоркой, не больницей. Чтобы пахли чем-то, в чём можно спрятаться. 09:50 Тилл: Которые пахнут       Наверняка после такого ответа Ио поняла, почему он доверил выбор ей, потому что следом Тилл получил угорающий эмодзи.        Когда она вошла, руки у неё были заняты. Пакет с фруктами, книжка, и — цветы с вазой.       Не огромный букет, не выставочный. Просто охапка полевых, чуть растрёпанных, цвета молока и мёда — фрезии. Он не разбирался в контекстах, но от них пахло землёй, весной, чем-то, что не поддаётся описанию.       Тилл взял их молча. Осторожно, как берут новорождённого. И вдруг понял, что впервые с того самого вечера — дышит нормально.       — Тебе нравится? — мягко спросила мать, присматриваясь. — Это ведь не для тебя?       Он покачал головой.       — Нет. Для него.       Всё, что было после — как в замедлении. Тепло в ладони от стеблей, лёгкое покалывание пальцев от желания не смять лепестки. В коридоре пахло антисептиком и бесконечным ожиданием, но он шёл, будто нёс в руках огонь. Что-то, что нельзя ронять, нельзя забыть, нельзя недооценить.       В ту палату снова впустили свет.       Шторы были приоткрыты, и бледные полосы солнца падали на простынь, рисуя на ней лёгкие тени, будто чьи-то пальцы, касающиеся издалека. Аппараты всё ещё пищали — но спокойно, ровно, как дыхание, как пульс, как часы, которым наконец некуда спешить.       Тилл остановился у двери. Он не сразу вошёл. Просто стоял, сжимая в руках охапку весенних цветов — тонкие, гибкие стебли тянулись к свету, пахли живым теплом, тем, что он так долго не чувствовал. И всё же чувствовал теперь.       Он сделал шаг. Другой.       Иван лежал, полубоком, подложив ладонь под щёку. Волосы растрёпаны, губы чуть тронула улыбка. Он дышал неглубоко, но уверенно. И когда поднял глаза, взгляд сразу нашёл Тилла — как будто всё это время только его и ждал.       Мгновение зависло, трепетное, почти неверящее. И только потом — по-настоящему:       — Привет, — сказал Иван хрипло, но с оттенком смеха в голосе.       Тилл сел на край кровати. Осторожно, чтобы не задеть катетеры и не разрушить эту хрупкую, едва восстановившуюся жизнь. Он смотрел на него — не отрываясь, будто не видел веками.       — Я принёс тебе весну, — сказал он тихо. И протянул букет.       Цветы дрожали в его пальцах. Как дыхание. Как сердце, которое больше не сбивается с ритма.       Иван посмотрел на них — и вдруг, с такой бесконечной теплотой, что у Тилла защипало в глазах, — дотянулся, провёл пальцами по лепесткам, потом по его запястью.       — Мне никто никогда не дарил цветы. Спасибо.       Тилл не осмелился произнести это вслух, но обещал:       С этого дня ты будешь получать их чаще.