жвачка

— аза, знаешь, че покажу? — спрашивает сурик, оттягивая щеку языком изнутри, и азамат скептически морщит брови. очевидно, он не знает — от его друга можно ожидать чего угодно, начиная с езды на отцовской машине без прав в черте города и заканчивая спонтанным решением остаться в школе до одиннадцатого, чтобы закадрить одну из молодых училок. осведомленный о непредсказуемости сурика, азамат спрашивает: — не писюн, надеюсь? тот усмехается и изображает сосательный жест, даже не потрудившись осмотреться — они стоят около суриковского падика, прямо напротив поросшей ржавчиной детской площадки и в поле зрения всех бабок-сплетниц этого района. — не, не в этот раз, бро, — хлопок по плечу прилетает с силой наковальни, падающей на мультяшного героя под закадровый хохот. — в следующий раз повезет. ко мне го? сурик, раскручивая ключи на пальце, облокачивается одной рукой о подъездную дверь так, будто за ней ожидает роскошный пентхаус с бассейном, как в американских фильмах, а не унылая развалина советских времен. — го, — безразлично жмет плечами азамат. — дома делать нехуй. падик у сурика в стиле советского гранжа, как, в целом, и все в их районе; он пахнет ссаниной и хандрой, а из выбитого какой-то пьянью окна на третьем этаже альпийской морозной свежестью тянет по всей пятиэтажке. азамат вдыхает полной грудью (так, будто легкие не обуглились еще в двенадцать) и взбегает по лестнице на четвертый следом за другом — тот хотя бы занимался футболом и гонял по полю три раза в неделю. и уж точно не страдал такой же отдышкой. квартира встречает парней привычной чисто-пацанской обстановкой: пылью в воздухе, въевшимся запахом пота, засаленными подлокотниками дивана в зале и режуще-ярким из-за отсутствия штор светом. азамат в этом месте иррационально чувствует себя взрослее, будто приходит в общагу к браткам, хоть и знает что это не так — как минимум, пьющий суриковский отец не был ему братком, как максимум, он же самый грозился отхлестать азамата солдатским ремнем, когда спалил за кражей сигарет из своей заначки на балконе. сурик в тот раз профессионально держал ебальник камнем, словно не он посоветовал другу стащить пару сижек, пока «пахан» поддатый, а значит, пересчитывать не станет. так же, не моргнувши глазом, он обвешивал родительские уши лапшой, чтобы азамат мог смыться восвояси. выслушивая долетающие до подъезда крики об «узкоглазых уродах» (так забавно, будто не все они носили гордое звание «чурок» в устах соседей), парень мог лишь поражаться тому, насколько разная в их семьях обстановка. которая, впрочем, запросто оправдывалась озвученной неизвестно кем и неизвестно когда мыслью о том, что у россии две проблемы: отец ушел за хлебом и не вернулся, или отец уходит за хлебом, но исправно возвращается. и азамат появлялся в этой квартире с тем же постоянством, с каким гнил в хлебнице злостчастный бородинский — каждый раз, когда отец сурика был не дома. молодой хозяин делает преувеличенно гостеприимный жест рукой и скользит цветными носками по грязному полу в сторону кухни. вместо двери туда — обшарпанная арка (читай — прямоугольная дыра в стене), через которую проглядывается старенькая газовая плита и прибитые магнитами к холодильнику счета. как всегда, в лучших холостяцких традициях. в углу комнаты, около балконной двери и дряхлого радио на подоконнике, стоит маленький квадратный стол со скользящей клеенчатой скатертью, похожий на обожаемый бабушкой азамата кухонный уголок в их квартире одним лишь возрастом. за него парень и падает, потираясь задницей о жесткую табуретку, пока сурик возится со спичками в попытках поставить чайник на огонь. раньше, переступая порог квартиры, он предлагал: «чай, кофе, пиздюли?», затем, выучив предпочтения друга, спрашивал: «чай будешь?», причем выговаривал «будешь» как хамовато-фамильярное «буш», но азамат все равно исправно кивал и так же исправно пил. сейчас сурик наливал воду в чайник на автомате, потому что сам по приходе домой всегда хлебал до блевоты сладкую «прицессу нури», а гостей обделять рано почившая мама его не учила, поэтому два пакетика сразу летели в две не всегда чистые кружки. когда заскучавший азамат, успев зайти в тикток, принимается читать срач в комментариях под первым высветившимся роликом, сурик наконец поворачивается к плите спиной и вальяжно прислоняется поясницей к кишащей крошками столешнице. — аза, — гаркает он, но, не получив никакой ответной реакции, кроме поднятых от дисплея глаз, понижает голос. — телефон на базу. мы же общаемся. азамат закатывает глаза, но гаджет складывает на стол. — о чем сегодня будем общаться? — скептически уточняет. на лице сурика вырастает шальная, слегка плотоядная ухмылка. — о спорте. — ой, блять… — негодование перетекает в стон отчаяния, на что товарищ у плиты злорадствующе ржет. — я лучше домой. — не, нихуя, — радостно кидает сурик через плечо. — мама дома ждет. — перебьется. сурик заливает кипятком пакетик и яростно растаптывает его ложкой — сразу видно, для азамата, покрепче. он отправляет кружку скользить по столу, и жидкость не заливает скатерть лишь чудом; азамат ее перехватывает и осторожно ставит сбоку от себя, поодаль от телефона. другую, с каким-то футбольным рисунком, кружку сурик подставляет под упругую струю холодной воды из-под крана, заливая брызгами пространство вокруг, а затем и стол, куда посуда практически швыряется. туда же отправляется пластиковая миска с зубодробительными ирисками. — так что, аза, — кокетливо опираясь локтями на стол и не удосуживаясь сесть в собственной квартире, подмигивает сурик. — в хоккее шаришь? азамат осуждающе сюрпает горячим чаем, отвечает: — само собой, после шараги сразу в сборную. — зверюга, выходит, — довольно кивают лохматой головой и выгибают губы вниз. — значит, будем тебя тренировать. и не успевает азамат выразить недоумение, как сурик упархивает из комнаты. следом за тонкой стеной слышатся шорохи, и он в ожидании коцает ногтями фантик твердой конфеты — хочется пройтись по дому, заглянуть в хламовник друга, может даже закурить на балконе, но это было бы не очень прилично, так что приходится терпеть. возбужденно вскочивший в комнату сурик прерывает оберточную экзекуцию в руках азиата. азамат поднимает глаза и следом брови на радостный оскал вошедшего, но тут же опускает их к столу — там теперь красуется круглая коробочка, а в его нестриженной голове роятся невысказанные вопросы. — ну? — оживленно спрашивает наконец усевшийся сурик. — это должен говорить я, — азамат чуть отодвигается на стуле в порыве облокотиться на спинку, но вовремя вспоминает: ее нет. поэтому лишь кивает в центр цветастой скатерти и вздергивает брови: — ну? — хуй гну, — доносится довольное. — шайба это. вот они какие, сходки хоккеистов. — я думал, ты в футбол играешь. это как к нему относится? и вновь зубастый оскал. выглядит опасно и очень по-кавказски, при том, что сурик перенял от отца столь малую часть национального колорита во внешности, что армянскую породу в нем выдает только имя и густота чернушных волос. — напрямую, — щелкает языком звонко, но, натыкаясь на скептический взгляд друга, поясняет: — тренер посоветовал. вопросов меньше не становится, но азамат лишь молча берет в руки белую шайбу и снимает крышку. внутри — пакетики, похожие на своеобразные конфеты. разумеется, он уже видел снюс. когда был младше, такие же «сладости» раздавали прямо на улице, но испытать их на себе парню не доводилось (и не то чтобы хотелось). — это ж наркота, не? — спрашивает наконец. глотает чай, не выпуская пластикового кругляшка из рук. — не, — мотает головой сурик и тоже берет в руки кружку со своей сахарной бомбой. — просто табак с ментолом. — а покурить не проще? спросили бы напрямую, азамат не смог бы сказать, что вещица его не интересует — напротив, очень даже. он язвит из принципа, но друг все равно реагирует. — ой, иди нахуй, — морщится тот и тянется через стол за шайбой. — не хочешь — не надо. азамат не отдает. — ты пробовал? сурик убирает загребущие руки. — ага, — кидает легко. — и как оно? — закинуть хочешь? — снова игриво скалится. азамат задумчиво встряхивает ладонью и смотрит на движушиеся пакетики. протеста внутри он не находит, жмет плечами. — а позволишь? — не колет словом, но слегка царапает. — не знаю, бро, — подыгрывает сурик. — разве что вторяк. терминология незнакомая, приходится уточнять: — это как? — это из моего рта, — подмигивает. — по-пидорски получается, — тянет азамат. — получается, — соглашается сурик. — но один раз-то — не пидорас. к его слюне азамат отвращения не испытывает, как-никак, и с одной вилки ел, и блевать помогал, но все равно воротит носом: — все равно по-пидорски. сурик ржет и резким взмахом руки переворачивает миску с конфетами — ириски засыпают стол вместе с полом и его, азамата коленями, но возмутиться он не успевает. — да ладно, не ссы, нормальный вкинешь. ты главное слюни не глотай, и заебись. — свои или твои? — уточнение так и просится. — ничьи, отравишься, — объясняет сурик и пододвигает к нему теперь пустую миску из-под конфет. — сюда харкать. первая мысль: «мерзость». азамат не стесняется ее озвучить: — мерзость. сурик хохочет. — да че ты как телка, все свои. и то верно. сурик переваливается через стол и отбирает шайбу; та все еще открыта, поэтому он берет верхний пакетик и, картинно оттягивая верхнюю губу, прикладывает к десне. — ты только посередине не клади, уздечку сожжешь, — подсказывает. хочется пошутить, какую именно уздечку, но азамат молча сует снюс под губу так же, как и приятель, но зеркально. по рту пробегает холодок, и он, развернувшись боком, откидывается спиной на стену. заинтересованный взгляд сурика пугает близящимся возгоранием, но внимание отвлекает растекающаяся по телу слабость и активно выделяющаяся слюна. хочется скорее сплюнуть, но во рту не сигарета, а вокруг не улица и не балкон, поэтому азамат испытывает иррациональный стыд и ждет первого харчка с той стороны стола. и сурик не заставляет долго ждать. азамат не смотрит, но слышит, как стоящую перед ним миску забирают, тихо плюют — тише, чем после сигарет, — и возвращают на место. шорох — и сурик складывает руки на столе, кладя на них голову и двигая губами. азамат, решив, что пора, склоняется над сосудом и тоже избавляется от горькой слюны. две лужицы на дне смешиваются в одну в странном непрямом поцелуе; парню слегка мерзко и одновременно не мерзко вообще. до этого молча следивший за его действиями сурик подает голос: — как оно? двигаться лень, и азамат дергает плечом, оставляя толкование этого жеста сурику. отвечает: — никотин. концентрированный. — хуйня? — вкрадчиво. — не. разговаривать дискомфортно из-за ощущения, что снюс может выпасть, но сурику, видимо, нет. — я впервые в школе вкинул и скакал всю перемену. из груди вырывается хмыканье. — как всегда. — не, жестче, — протестует сурик. — а потом на контроше в портфель харкал. — фу, — флегматично отзывается азамат, но при этом даже не кривится. — ага, прилив энергии. у тебя такого нет? азамат прислушивается к ощущениям. он очень расслаблен от текущего по крови никотина, но внутри ничего не бурлит. — пока нет. — прикольно. они сидят еще немного, азамат не имеет ни малейшего понятия, сколько, сплевывают еще несколько раз, пока сурик не подрывается с места. вопрос не успевает озвучиться, поэтому он просто смотрит, как хозяин квартиры перетаскивает свой стул ближе, садясь буквально напротив. получается по-непонятному интимно. — заебался харкальню перетаскивать, — объясняется сурик. азамат усмехается свободной стороной рта: так по школе они называли дырку в полу мужской раздевалки. сам собой устанавливается зрительный контакт: темное к темному, в тусклом свете — просто два провала на белках глаз, ни блеска, ни искр. столкновение черных дыр. азамат никогда не любил смотреть людям в глаза, это странно и даже скучно: круг в круге, вокруг овал и тараканьи ножки ресниц — мир вокруг куда интереснее. но кухня изучена вдоль и поперек, даже лучше собственной, так что зрачки напротив кажутся единственным и самым верным вариантом. густая чернь, едва ли не гуще, чем у самого азамата, только вокруг черни волоски такие темные, частые и загнутые, что напоминают переплетенные ветви в непроходимом лесу, наводя жуть и трепет одновременно. и время как будто замедляется. …а затем вновь набирает ход. сурику действительно больше не приходится тянуться за миской; он отрывает азамата от своих тоннелей в ад на лице, наклоняя к ней голову — не практически окунаясь внутрь, как делал азиат, а лишь немного сменяя положение шеи, из-за чего получается проследить, как в слоумо, за тянущимся от губ и с хлюпом капающим на донце сгустком слюны. такое зрелище не должно завораживать, но именно это и происходит. он тоже сплевывает накопившееся, сидит еще немного и вытаскивает вымокший пакетик изо рта — ощущения ощущениями, а жжет прилично. сжимая плоскую подушечку самыми кончиками пальцев одной руки, указательным второй азамат лезет под губу, прижимает. и натыкается на темный взгляд напротив. — че такое? — спрашивает сурик почему-то полушепотом. — горячо, — отвечает он, надеясь на избыточность объяснения. но к нему наклоняются ближе, чем любит его личное пространство и просят вкрадчиво, но настойчиво: — покажи. азамат показывает: тем же указательным приподнимает кожу, оголяя горящую десну. ощущается странно, но сурик смотрит пристально. тот кивает сам себе: — красная. а затем, приближая азамата к краю сердечного приступа, ныряет туда рукой. обводит пальцем весь ряд зубов, опускается вниз, оттягивая нижнюю губу, а затем об верхнюю вытирает влагу. азамат, растерявшись, может только убрать собственную руку и смотреть тупым взглядом. в разморенном мозгу проскакивает край мысли о том, что выглядит этот момент комично, но сурик не смеется. сурик второй рукой лезет в свой рот, подхватывает пакетик и, как почтальон опускает письмо в почтовый ящик, закидывает снюс под нижнюю губу азамата. сам он лишь судорожно мнет собственный в пальцах и дышит учащенно. а затем, непонятно чем ведомый, перекладывает подушечку из одеревеневших рук в рот сурика и смотрит куда-то мимо. получается равноценный, но чересчур интимный для его нервной системы обмен. — вот это уже было по-пидорски, да? — спрашивает сурик невпопад. от неожиданности азамат чуть не сглатывает, но удерживает себя и быстро плюет куда-то на стенку миски-выручалочки. — немного, — сипло соглашается он. сурик жует губу. — а хочешь, чтобы было сильно по-пидорски? и, не дожидаясь ответа, впечатывается в его рот. это странно. до безумия мокро из-за невозможности сглотнуть и страшно из-за риска случайно съесть злосчастный табак, но, азамат слишком покорно себе в этом признается, приятно до одури. сурик сначала просто жмется губами к губам, затем лижет их — поочередно и вместе — и лезет языком внутрь, неглубоко, но ошарашивающе. азамат, несмотря на шок (или благодаря ему?) приглашающе раскрывает рот, прихватывает язык сурика губами и просто позволяет ему хозяйничать как заблагорассудится. тот явно не стесняется: тычется прямо в воспаленную десну, и азамат крупно вздрагивает, дрожаще выдыхая в отстраняющееся лицо. сурик падает задницей назад на свою табуретку и выглядит обезумевшим, с красными щеками и бегающими глазами. переводя дыхание, он молча хватает со стола миску и, поставив на колени, смачно плюет. слюна пролетает приличное расстояние, и азамату невольно вспоминается курс физики: ускорение свободного падения «a», постоянное значение девять целых восемь десятых метра в секунду. с погрешностью можно округлить до десяти. сурик плюет снова, взгляд хочется отвести, но для азамата это оказывается непосильным трудом — вид перед носом оскорбительно, извращенно сексуальный. собственные слюнные железы работают на износ, и вместо того, чтобы протянуть руку и отобрать посудину, азамат со скрипом тащит табурет ближе и склоняется рядом, лоб ко лбу, чтобы тоже отхаркнуть лишнее. пользуясь представившейся возможностью, сурик вцепляется в его длинные волосы и притягивает ближе, вновь целуя. и это абсолютное безумие. этот поцелуй короче первого, и азамату даже не стыдно за свою разочарованность. сурик поднимает миску на уровень их лиц, отхаркивает одновременно с азой, спрашивает хрипло: — вот это было уже очень по-пидорски, да? изо рта азамата сам собой вырывается смешок: — еще есть куда падать. поощрение воодушевляет, поэтому руки сурика выселяют препятствие в виде посудины со своих колен на стол, и сам он резким движением пересаживается на бедра азамата, моментально выбивая из гостя воздух. это очень близко. азамат рефлекторно хватается за суриковы плечи и запросто теряется в ощущениях и запахах: мерзотная мятная отдушка снюса, легкий аромат пота, горячие руки сурика на спине, прибивающая к стулу тяжесть его тела, удушающий жар, лезущие в лицо волосы. секунда, и они вновь целуются. азамат в растерянности двигает губами как будто в первый раз, но стыд не успевает захватить мозг. пальцы сурика давят на щеки, заставляя шире раскрывать рот, задница сурика жарко трется об его пах, заставляя давить в глотке ниоткуда взявшийся скулеж, твердая грудь сурика жмется к нему так близко, что невозможно дышать. тело ватное, но азамат все равно совершает ответные движения бедрами, и сурик мычит в удовольствии. чертовски сюрреалистично. сурик лезет под его кофту, пальцы бегают, как колония пауков, по неожиданно мокрой коже, а азамат вцепляется тому в воротник и целует так, будто провожает на смерть. сурик вновь отстраняется, наклоняет их двоих к столу и плюет первым, азамат неохотно следует за ним и решает: — нахуй, блять. вытаскивает пакетик снюса из-под губы и швыряет на стол не глядя. — будет мне вторяк, — скалится сурик и утыкается носом в его шею, слюнявит, кусает и целует, припечатывая. азамат вскидывает бедра вверх, а затем, для пущей реакции, хватает его за член; сурик стонет куда-то в ключицу. — пидорство так пидорство, — поддерживает он сам себя. надрачивать неудобно, поэтому азамат просто мнет чужое достоинство сквозь одежду, но гудение сурика вперемешку со всхлипами говорит о том, что все прекрасно. и снова поцелуи. сурик раскрывает рот, как голодный птенец, лезет языком туда, где лежал снюс и практически драит им воспаленную слизистую. азамат не знает, каким образом, но это место становится эрогенной зоной номер один, и он стонет отчаянно прямо в чужой мокрый рот. а затем сурик привстает, чтобы оседлать правую ногу азамата, и начинает тереться так, словно это единственное, на что он способен. азамат в ответ трясет коленом, подмахивая, как обычно делает в ожидании маршрутки, но звуки, издаваемые при этом суриком, оглушают. он вгрызается в плечо азамата и двигает коленом в направлении его члена, массируя и вызывая ответные стоны. во время очередного поцелуя, настолько мокрого, что слюна начинает течь по подбородкам и оттуда вниз, сурик с мычанием содрогается, исступленно потираясь о ногу азамата, и до него запоздало доходит, что тот кончил в штаны. — пиздец, — комментирует он самого себя, замедляясь. — как в пубертате. азамат лижет его и без того безбожно мокрую шею, соглашаясь: — не то слово. сурик наконец выплевывает снюс прямо в ту же миску, слюнявит ладонь и запускает ее в штаны азамата; хочется кричать. азамат старается издавать наименее позорные звуки, пока рука лучшего друга работает над его членом и, возможно из-за этого, кончает позорно же быстро. сурик гладит его по плечу и спине чистой ладонью и, медленно целуя, второй собирает льющуюся сперму там, внутри. а затем, к ужасу азамата, вытаскивает руку из его штанов и вытирает ее о бортик ебаного микротазика так, чтобы сперма утекла по стенке в приличную лужицу из их общей слюны. проделывая это, сурик улыбается — нихуевый замес получился, скажи? азамат на грани истерики пытается столкнуть его со своих ног, но проваливается и просто отворачивается. — да че ты, аза? — воркующе тянет сурик и перехватывает его за щеку для поцелуя; азамат уворачивается. — которая это из рук? — ухмылка сурика избавляет от потребности в ответе. но он благородно вытирает ладонь об штаны, чтобы затем запустить ее в волосы азамата. — пиздец, — шепчет тот. но от нового поцелуя не воздерживается.