Добрый дядя Фрейд

…Впрочем, грудная клетка у Меглина широкая, глубокая. Правда холодная (так по началу кажется) и пустоватая чуть-чуть, но в целом, места в ней полно. Главное подход найти, чтоб ключик дали и все, дальше… Дальше, как пойдет. Есеня поняла это не сразу. Она смотрела, слушала, впитывала, запоминала. Осторожной поступью брела по коридорам чужого жилища, изучая его, выискивая что-то, что могло бы дать больше информации. А зачем, ежели все на ладони открытой? Возьми деточка, возьми. Вот так, только не урони, а то разобьётся! И ведь Меглину, ну зачем скрывать то? Все на показ. Все причуды свои, всю безбашенность, жестокость-справедливость показал, вывалил на стажерку. Окатил ледяной водой, мол: Солнышко, красавица, я тебе не просто матерый и нелюдимый. Я, блять, людей голыми руками хуярю, а твой батя перекрывает меня, пока нужно им всем. Деточка, я тебя насквозь вижу. Только ты глупая еще, зеленая. С Родионом сложно. С ним невыносимо. Мозг закипает, в груди жжется и пальцы трясутся каждый раз. Для сопливой стажерки невдомёк, что не всегда есть условная справедливость, которой учили, о которой папуля говорил в детстве. Ее корежит, ломает. Кости трещат, связки натягиваются. Она думает, что он просто ебнулся в край. Как папа это допускает? Кто позволил? Почему? Что это за договорённости такие? У Меглина глаза бездонные, когда он не под коктейлем из лекарств и алкоголя. Он уставший. Побитый кошак, которого во дворе разве что сердобольные бабульки покормят, да детки маленькие погладят и тут же убегут, ибо ишь чего, блохастого и заразного трогать. Такие кошаки живучие, пушто вгрызаются, когтями рвут. Меглин не просто рвал и вгрызался. Он выживал. Ему все хуже и хуже, Бергич взглядом говорит это. Смотрит так, будто уже все, не мыслящий здраво человек ушел из его кабинета, а глубоко безнадежный пациент. У него таких полно. Они слоняются по коридорам, пуская слюни, отколупывая старую краску. Они устраивают драки между собой из-за каких-то глупостей, которые будут таковыми для здоровых, но для нездоровых, это вещи важные. Съел не свой пирожок? Чай в жестяной кружке окажется явно не в желудке. Не так поглядел? Виском об стену, подушкой ночью попытаться удушить, темную устроить, нагадить на постель. И так далее, тому подобное. А Родиона, вроде бы, чуть-чуть, да жалко Бергичу. Потому и настаивает, естественно, в ответ, вежливо посылаемый нахуй. Завуалированно. Есеня не понимает почему тревожно. Она смотрит на Родиона и на миг боится увидеть овоща с открытыми глазами, который не будет понимать кто он, где он, когда он. Стеклова крошечная по ощущениям. Дрожит, как только родившийся детёныш. Вроде повидала многое, а все равно — трясётся. Тело Птахи на асфальте, под головой, по многим утверждениям гениальной, буро-алое растекается, с ошметками. В номере мальчик, который мог обрести отца и, наверное, уехать далеко-далеко, где не будет прошлое настигать ни его, ни теперь уже папу. У Есени лицо слишком знакомое, по-больному бьет. Там, да, в груди глубокой и пустоватой. Режет и режет, режет и режет. Глаза чужие-Есенины на него смотрят. Руки чужие-Есенины придерживают, ищут таблетки, пальцы набирают номер. Волосы на плечи спадают по чужеродно-знакомому. Есеня-Вера-Оля на Родиона взирает каждый день. Есеня-Вера-Оля сидит в машине рядом, по телефону говорит, записывает, чирикает карандашиком в блокнотике. Есеня-Вера-Оля идет по пятам, равняется, плечом к плечу стоит. Есеня-Вера-Оля дышит перегаром, сидит у него на коленях. Льнет сама, горячая как воск. Внутри рычит, рвется, рука лежит чуть ниже талии, где косточка тазобедренная. Острая. Она пришла потому что Женечка Осмысловский, хоть и имея член, все-таки не пинал хуи на учебе. Он что-то слушал. Посему высказал все исходя из наблюдений. Прав оказался. Но Жене обидно. Женя ревнует. Есеня-Вера-Оля засыпает у него на кровати, свернувшись калачиком, спрятавшись за руками и волосами. Она уподобилась наставнику. Нажралась и спит. Вот она дочь Андрея Стеклова. Спасибо, не заблевала пол, додумалась хороший алкоголь пить. От палева привыкший к хорошему организм, непременно бы стал исторгать из себя все. А у Родиона уже давно все перемешалось и впиталось. Печень стальная. Чудом цирроза нет. Реально же, чудо какое-то. Постоял он, поглядел на пьянь молодую. Пошел обратно. Сидит, курит. Легкие наверное чёрные-чёрные уже. Сколько бякой этой себя травит? Почему-то улыбается и как-то странно для себя. Беззлобно, зубы не обнажил. Не скалится. Хорошо усвоила, Стеклова. Садись. Пять.