Я отдаюсь тебе

Джейс подкрутил колок, провёл пальцами по струнам, чертыхнулся и снова подкрутил — уже седьмой раз за вечер. Тюнер подсказывал ерунду, собственный слух — водил его за нос, потому что не мог проклятый ля-минор звучать так плохо. Он никогда не звучал так плохо. Джейс поставил гитару — по комнате разлилось низкое жужжание струн, задребезжавших от соприкосновения с полом, — и потёр переносицу. Поиграл, называется. Что там мешает плохому музыканту? В окно, перемежаясь с приглушенным светом торшера, заглядывали огни ночного Пилтовера — в их присутствии вынужденное одиночество ощущалось не таким тягостным и душащим. Виктор остался ночевать в лаборатории — он не делал так уже год, и Джейс подозрительно поглядывал на календарь. Близился его день рождения. Он догадывался, что этой ночью Виктор планировал заниматься отнюдь не хекс-ядром, но делал вид, что ни о чём не подозревает — как и в прошлом году, когда его муж в те же даты вдруг решил вспомнить юность. Самого же Джейса одиночество заставляло нетерпеливо ёрзать на стуле и нервно чесаться — то и дело пробегавшая по спине дрожь будоражила до мурашек. Он снова схватил гитару, глубоко вдохнул и стал наигрывать давно знакомый мотив. Пальцы бегали по струнам — натёртые и загрубевшие подушечки не ощущали давления, а в плавно льющуюся мелодию изредка вклинивался скользящий металлический звук. Джейс прикрыл глаза, отдаваясь ощущению невесомости и ласке ползущего по голым лодыжкам ветерка. Собственный голос звучал в приятном отдалении от реальности — сейчас для него не существовало ничего, кроме упирающейся в ногу гитары, давно заученного текста и переливающихся на кончиках пальцев нот. Ничего, кроме их с Виктором воспоминаний. Love, love is a funny thing It takes you where you least expect it Джейс видит над собой хмурый взгляд помощника декана академии, слышит выраженный акцент и прикидывает, как смешно его голосом будет звучать смертный приговор карьере учёного. Throws you out to sea Oh and you, you can either choose to swim Or surround yourself with water Джейс, захлёбываясь в переполняющем его отчаянии, стоит на краю обрывающегося пола и всерьёз собирается покончить со всей этой безнадёжностью. Он хватает ртом воздух и смаргивает с ресниц застилающую глаза влагу, избавляясь от последней привязанности к жизни. Его нет без науки, нет без исследования магии — он уничтожен, растоптан и стёрт с лица Рунтерры, поэтому этой опустевшей оболочке нечего коптить воздух и– And let it take you in Помощник декана подходит к нему со спины и бесцеремонно вторгается во что-то настолько личное, что Джейсу впору бы оборвать его и высказать пару ласковых, но фразы так метко играют на струнах выгоревшей души, что он замолкает, забывая моргать. Джейсу больше не приходится спрашивать разрешения, чтобы изменить мир. Он пожимает протянутую руку, пробуя на вкус отзвуки чужого имени. Виктор. В янтарных глазах плещется родное и близкое — что-то, что угрожающе стучит в висках, норовя стать ближе, чем магия. Магия и есть — Джейс поймёт это позже, когда осмелится, наконец, назвать помощника декана мужем. Джейс растворился в переливах выходящей из-под пальцев мелодии, потерялся в собственном голосе, перестал слышать призрачно доносящийся шум улиц и биение собственного сердца. Ничего, кроме музыки и шёпота далёких воспоминаний. Каждая нота была чистой и искренней благодарностью. Каждый акцент восхвалял его смелость прислушаться. If there’s something… —.. that you wanna know, oh Джейс вздрогнул, но руки продолжили исправно перебирать аккорды — действие, доведённое до автоматизма. Он открыл глаза, обернулся на звук — туда, к мягко скрипнувшей двери и шороху промявшегося ковра, — и встретился взглядом с Виктором. Удивление смешалось с восхищением в такой предательски плотный комок, что на секунду Джейсу стало нехорошо. Он едва не подавился воздухом, осознав, что Виктор только что сделал, и как искусно он вывел строки его любимой песни. За три года брака, каждый день которого Виктору приходилось терпеливо делить Джейса с гитарой, он ни разу не пел. До этого момента Джейс и представить не мог, что Виктор умел. — If there’s something, show me where to go, oh. Низкий, чуть хрипловатый — и какой же до невозможного выразительный — голос прошёлся по телу согревающим пламенем; Джейс шумно втянул раскалившийся воздух, впитал его каждой истосковавшейся клеточкой и позволил Виктору допеть фразу. Он не хотел прерывать, наслаждаясь мельчайшими извилистостями интонаций. Он до дрожи, до мокрых ладоней и мелькающих перед глазами вспышек любил музыку, но ещё больше– Виктор опустился рядом, сев на край дивана, и опасно — для мелодии, темпа и здравомыслия Джейса — приблизился к его лицу. Родинка под глазом поймала тусклое свечение торшера, очаровательная морщинка ухмылки поглотила его, как Виктор много лет назад поглотил Джейса, опешившего, распалённого и совершенно пьяного бесстыдно усмехающимися глазами. — And I will give myself to you, — напел Джейс, когда палец всё-таки соскользнул с аккорда, когда гитара понуро отправилась в угол, когда не стало музыки, мира, воспоминаний и внутренней тишины. Когда Джейс перестал быть уничтоженным, растоптанным и стёртым. Виктор перебрался на его колени, обнял за шею и жадно прижался к губам: в бедро вместо стылой гитарной обечайки упёрлась острая тазовая кость — Джейс бережно огладил её тыльной стороной ладони, впитывая кожей каждый угловатый изгиб. Он обхватил спину, маняще лежащую в руках стройным гитарным грифом, оставил на бледной шее мокрый поцелуй и голодно, измождённо и измученно потянулся за вдруг отстранившимся Виктором, за его искусанными сухими губами и призрачным вкусом металла. — I will give myself to you, — прошептал Виктор. Джейс нетерпеливо сжал в мозолистых пальцах скользкую, тёплую, недоступную огрубевшей коже ткань рубашки, скользнул под неё, судорожно прижимаясь к жару разгоряченного тела и припадая губами к выемке между ключицами. — Какой же ты… Воздух застрял в горле, когда Виктор сполз вниз и живот обожгло торопливым дыханием. —…невозможный. — Я отдам себя тебе, — Джейс опустил взгляд на беснующиеся в томной поволоке янтаря искры и стал плавиться, плавиться, плавиться. Он вжался в жёсткую спинку стула, запрокинул голову, отчаянно цепляясь за потрескавшуюся белизну потолка, и вплёл пальцы в непослушные волосы — гораздо нежнее, чем струны. Гораздо слаще, призывней, жарче и… Дороже. Ценнее магии, музыки и науки. Он сдавленно выдохнул, заправил Виктору за ухо выбившуюся прядь, провёл большим пальцем по покрасневшим губам и вытер тянущуюся от них ниточку слюны. Джейс окружил себя Виктором, его теплом, его запахом, его волшебным голосом; он погрузился во влажные звуки, доносящиеся снизу, в жар плотно сомкнутых губ, в царапающие бёдра пальцы, в загнанное дыхание — и позволил этому увлечь себя. Потому что Виктор и вправду отдавался ему — так, как не отдавался никогда и никому до, как сам Джейс не отдавался науке, хекстеку и чертежам. Как не отдавался ни одной полюбившейся песне. Перед глазами плыло, перед зажмуренными глазами — тоже, под опущенными веками плясали цветные вспышки, пока пальцы отчаянно впивались во взъерошенный затылок Виктора. Джейс толкался навстречу, комкал в пальцах штанину, прятал раскрасневшееся лицо в ладонях и на грани помешательства загнанно шептал имя Виктора. На периферии сознания мягко звучали гитарные переливы. По телу прошлась сладостная судорога: Джейс выгнулся, несколько раз дёрнул бёдрами и обессиленно выдохнул, растёкшись по стулу едва улыбающейся лужей. Финальный аккорд, потерявшийся в собственном стоне, прозвучал оглушающе громко. Открыть глаза и посмотреть на Виктора он смог не сразу. — Ты три года скрывал, что так можешь, — но это было первым, что он сказал. — Это нечестно. Мы могли делать это гораздо чаще! — Это был лучший минет в твоей жизни, Талис, — самодовольно хмыкнул Виктор, плюхнувшись на диван, — так и скажи. — Я имел в виду пение, Вик. Твой голос… Твоё горло, оно, в целом, делает крутые… — Джейс вытер со лба выступившую влагу и зажмурился, замотав головой. — О хекстек, Виктор, ты невыносимый! Не заставляй меня говорить такие вещи! Подавив смущение, Джейс лениво повернул голову в сторону Виктора, зная, как очаровательно горит дерзкий румянец на его извечно бледных щеках.