создатели миров

Когда вы вдвоём выпили по бутылке настойки от тётушки Совуньи (на особых травах), и сидите поздно вечером на краю леса на скамейке, рано или поздно возникает закономерный вопрос: — Как думаете, есть ли мир за деревней? Лосяш поднимает руку и кривым взмахом очерчивает полукруг. — Нет мира. Это иллюзия. Нет ничего, кроме деревни, неужели вы ещё не поняли? Неужели никто из вас не понял? Лосяш напряжённо думает, и вдруг его лицо осеняет мысль. — Друг мой, а может нет и деревни как физического объекта! Может всё это иллюзия, которую мы создаём всеми жителями? Коллективный разум, а? — Фата Моргана, слышать, да. Пин говорит нехотя и больше мерзнет. Чудесные травы Совуньи оставили его ещё полчаса назад, вместе со всеми жизненными силами. Внутри осталась только странная белая пустота, и в этой пустоте хорошо бы завернуться под одеяло и раствориться на восемь часов. А то и на десять. Но друг ученый рядом всё еще в счастливом отупении трав. А друзей ученых нельзя бросать ночью на лугу. — А может мы вовсе одни, что скажете? Вы и я? Забытые богом в глухой деревне? И нет никого больше. Пин пожимает плечами почти сердито. Есть мир или нет, его мало волнует сейчас. Холод явно есть. И если есть ночной холод, значит пора в дом пить горячий чай с липовым медом. Иллюзорный мед или нет — тоже не особо важно. — Создайте диван вместо скамейки, — ухмыляется Пин, — а я помочь вам в этом. У друга учёного покрасневший нос, он молча кутается в свитер горчичного цвета и прижимается ближе к другу изобретателю. Замёрз совсем. Друг изобретатель почему-то слегка краснеет в темноте, когда к нему прислоняется мягкое и тёплое светило науки. Пин трёт выбритые, гладкие щеки. — Вы мёрзнете. Пойдёмте в дом. Теплое вечернее солнце, под которым было приятно потягивать бурду от тетушки Совуньи, давно ушло, и появился отрезвляющий ночной холод. Лосяш протестующе делает ещё один глоток трав из бутылки. В темноте его глаза горят влажно, возбуждено и смотрят на звездное небо и вникуда. — Беркли говорил, что мира вовсе не существует, кроме его личного мира. Только мир Беркли. Всё остальное — иллюзия. Он не из ваших случайно был, не напомните? — Не встречать его, — ворчит Пин, — дурак ваш Беркли, так ему и передайте. Лосяш почему-то в ответ громко, дико хохочет и снова утыкается ему в плечо. Когда болезненный смех переходит во всхлипывания, Пин снова думает, что хорошо бы пойти домой прямо сейчас. — Увезите меня отсюда, — внезапно грустно просит Лосяш и хватается за края кожаной куртки друга, — изобретите машину и увезите меня из этой деревни. Вы ведь всё можете. Изобретите машину, прошу вас! Пин смотрит на него и серьезно кивает. — Увезу. Обязательно. Сделать это. Куртка у него мокрая от вечерней влаги. Пора. Он приподнимается, помогает другу встать. Лосяш висит у него на плече. Ходить после настойки тяжело и непривычно. У Пина тоже странное ощущение в ногах, но он судорожно думает, куда им ближе дойти, до какого дома, и эти мысли и ответственность за друга, за чужую жизнь, придают ему силы. — А я вот тоже считаю, что не прав Беркли, — продолжает Лосяш, — зря вы думаете, что я поддерживаю субъективный идеализм. Если мир и иллюзия, то мы создаём его вместе, все люди, что скажете? Мы с вами, дорогой мой друг, создатели миров. — Я бы создал мир, где вы бы весили меньше, — произносит Пин и перехватывает плечо Лосяша покрепче. Дома он отпаивает замерзшего учёного чаем с малиновым вареньем (липового мёда не нашлось), доводит до кровати, а сам в изнеможении моментально отрубается на кресле, не успев снять даже зашнурованные берцы. Во сне его кто-то осторожно и заботливо накрывает теплым, иллюзорным одеялом.