Невидимая нить (Invisible string)

      Ганнибал не часто увлекался этим. Это было отведено исключительно для случаев, когда его тоска затапливала допустимые границы, когда он не мог смириться с потерей, когда его рисунков, воображения и чертогов разума было недостаточно, чтобы справиться с навязчивым зудом. И только для тех случаев, когда он был один, когда Беделия покидала апартаменты и он мог делать что угодно. Когда он был один и наконец мог позволить последним обрывкам своего «костюма человека» свободно упасть без пристального внимания её глаз, не получая ещё острых комментариев, всегда попадающих ровно по незаживающим ранам.       Уилл Грэм, такой добрый и внимательный, укрыл Алану Блум своим пальто перед тем, как войти внутрь старого дома в Балтиморе. Иллюзия защиты, несмелая попытка заботы. Ганнибал не мог позволить подобному случиться. Он забрал пальто как его владелец, ведь оно принадлежало ему так же, как принадлежал Уилл. Это был момент его слабости, последнее проявление собственничества, подчинение последнему соблазну в творящемся вокруг хаосе. Если он не мог забрать Уилла Грэма с собой, он мог забрать хотя бы что-то. Если он не мог владеть Уиллом Грэмом, никто другой тоже не мог.       Пальто, аккуратно свёрнутое, хранилось в запечатанном виде, дабы сохранить остатки Уилла, в спрятанной глубоко в шкафу Ганнибала деревянной коробке. Беделия язвительно прокомментировала этот факт, когда обнаружила её.       Ганнибал доставал пальто исключительно в редких случаях; повлиять на очередной могла лишь его собственная тоска.       Он задумывался об этом в течение всей недели, но каждый раз обрывал свои мысли. Он был терпеливым человеком, он мог подождать, пока Уилл сам его найдёт и сам придёт к нему, и неважно, как много времени это займёт. Но пальто Уилла всё ещё тревожило его разум. В свою первую ночь во Флоренции он спал так близко с ним, как только мог. Однако, когда наступило утро, пальто слегка изменилось. Особый запах Уилла на нём стал заметно слабее. Ганнибал осознал, что ему придётся крайне редко использовать такой метод, если он хотел наслаждаться своими тоской и желанием достаточно долго.       Он терпел, пока небольшой зуд не превратился в тысячи насекомых, копошащихся под кожей; он терпел, пока ком в горле не помешал ему пить вино; он терпел, пока влага в глазах не переросла в адский огонь, пока он не понял, что готов к чёрту сломаться. Он терпел, пока не начал тонуть, пока его лёгкие не начали гореть от усилий, пытаясь сделать ещё глоток кислорода.       Ганнибал достал пальто из шкафа столь же благоговейно, столь же нежно и аккуратно, сколь священник держит тело и кровь Христа, и присел на край кровати, крепко прижимая его к груди.       Запах мокрой ткани никогда не выветрится, по крайней мере, если Ганнибал не постирает пальто, но он не мог так рисковать. Он прижал его ближе к груди, вдыхая запах Уилла. Слабые нотки жасминового парфюма Аланы ещё были чуть слышны, но сильный запах собачьей шерсти, мускусный запах Уилла перебивали их: река и деревья, пот и этот ужасный, раздражающий лосьон для бритья, который он ненавидел и к которому всё равно пристрастился. Под дождём, под цветами, под деревьями и собаками; Уилл всё ещё был там, та маленькая его часть, за который Ганнибал цеплялся, который мог держать близко к себе в такие дни, когда воображения и чертогов разума не хватало.       Он сжал пальто до побелевших костяшек, зарылся носом в ткань. Особенно ярким запах Уилла был у воротника, и Ганнибал не позволял себе даже на секунду отвлечься на раздумья о том, как он сейчас выглядел, каким слабым стал, (Да, я стал слаб.) как сильно Уилл изменил его. Настолько, что одного запаха было достаточно, чтобы сломить, покорить его.       Ганнибал вдыхал будто всем телом, расширяя каждый дюйм своих лёгких, забирая как можно больше Уилла внутрь, мысленно цепляясь за картинку Уилла в своём разуме, проявленную запахом. Чтобы удержать его внутри, чтобы удержать его рядом.       Ганнибал вновь вдохнул, глубже, дольше; он видел лицо Уилла перед своими глазами, немного смазанное по краям, без ненависти во взгляде; улыбку на его губах, доверие в глазах. Чего бы он не отдал, лишь чтобы отмотать время назад, чтобы изменить произошедшее. Сказать самому себе, как сильно и безнадёжно он будет нуждаться в Уилле Грэме; сделать всё снова, зная, как много Уилл Грэм значит для него.       Ганнибал вновь вдохнул и даже не смог удержать воздух в лёгких, сразу же выдыхая с унизительным всхлипом против собственного желания.       Настало время отступить.       Он свернул пальто слегка трясущимися руками; было бесполезно вжиматься в него носом, когда он сам не мог нормально дышать, когда не мог использовать каждую секунду, каждый вздох. Убрать пальто обратно в коробку и вновь спрятать в шкаф оказалось непросто. Каждый раз требовалась почти вся сила воли, чтобы отделить его от себя. Но это было необходимо.       Он не мог позволить Уиллу вновь ускользнуть из его пальцев, он не мог позволить себе потерять тот последний кусочек, что у него был.       Он закрыл коробку, но не смог сделать большего.       Пальцы Ганнибала постукивали по крышке, обводя замысловатый цветочный узор, вырезанный в дереве. Понемногу, медленно, словно пытаясь убедить себя, что этого не происходит, он наклонился над коробкой. Обнимая одной рукой, вторую оставив сверху, прижавшись туда же и щекой. Раз он не мог сохранить Уилла внутри себя, он мог хотя бы свернуться вокруг последней его части, не тревожа остатки Уилла в ней.       Ганнибал прикрыл глаза и вновь вдохнул, но воздух словно не мог достигнуть его лёгких, этого было недостаточно. И вот вновь он скучал по Уиллу с закрытыми глазами, с мокрыми ресницами, с комом в горле и с горящими лёгкими.       Он повторял про себя, что это для лучшего, что едкий запах его слёз, его страха останется на ткани, и что ему нужно сохранить её настолько, насколько он мог.       Он спрятал коробку внутрь шкафа.       Фигура в зеркале выглядела унизительно, недостойно. Его волосы никогда раньше не были в таком беспорядке. Его глаза оставались красными, когда он вытирал доказательства своей слабости, собирал разломанные кусочки своего «костюма человека».       Ночью нужда Ганнибала стала сильнее.       Коробка звала его из нутра шкафа, словно демон, таящийся в углу, шепчущий на ухо, внутри его головы.       В течение дня ему всегда было сложно собраться с силами, чтобы свернуть и убрать пальто. Ночью же… ночью же было нельзя даже мягко назвать это «сложным».       Ганнибал пытался игнорировать ядовитый шёпот, исходящий из коробки. В большинстве случаев у него получалось превзойти свою нужду; в большинстве случаев у него получалось игнорировать её и уснуть с огнём в жилах и с нетерпимой, сильнейшей болью внутри.       В большинстве случаев.       Иногда он не был достаточно силён.       И вот он, в который раз разводит беспорядок под одеялом. Его рука двигается медленно, вверх-вниз, вверх-вниз, аккуратно поглаживая себя, пытаясь продлить этот момент. Лицо Уилла в его голове, смазанное по краям, сломанное в некоторых местах, случайная смесь кусочков; улыбка и нежный румянец Уилла, его розовые губы слегка приоткрываются на вдохах, его глаза ярко светятся, пот выступил на висках, из-за чего кудри липнут ко лбу; запах дождя, собак, реки и деревьев, и того отвратительного лосьона.       Ганнибал гладил свой член, представляя, как тело Уилла бы принимало его внутри, бархатный, плотный жар вокруг него. Как Уилл бы целовал его, как бы смотрел на него с доверием, которое Ганнибал не заслужил от этого человека-ангела в своих воспоминаниях. Он слегка оттянул кожицу, открывая головку члена, красную от прилившей крови и блестящую от выступившей смазки.       Он представлял все те звуки, что Уилл бы производил, мокрое хлюпанье трения их членов друг об друга, шорох простыней и звук трения кожи о кожу. Влажные вздохи из грешных губ Уилла, его стоны, когда Ганнибал бы растягивал его пальцами, как он бы заставил Уилла рыдать от удовольствия вместо боли, как Уилл бы откидывал свою голову назад, как бы он закатывал глаза, как бы его локоны Боттичелли выглядели разметавшимися по подушке. Как бы он наблюдал за Уиллом, как бы он сделал что угодно, чтобы заменить каждую секунду боли, через которую он заставил Уилла пройти, вечностью удовольствия.       Ганнибал бы целовал каждый дюйм его кожи, и тело Уилла бы легко ему открылось, приглашая внутрь, словно любовника. Он вздрогнул от самой идеи, ведь, если бы подобное когда-либо произошло, Ганнибал бы никогда не принял этого, ощущая себя недостойным такой привилегии. Но Уилл бы уговорил его лёгкими прикосновениями, нежными поцелуями и ещё более нежными словами, которые настоящий Уилл бы никогда не сказал Ганнибалу, и которые настоящий Ганнибал никогда бы не заслужил даже во снах.       «Ганнибал», — Уилл бы сказал этим дорогим голосом и с дорогой улыбкой.       «Уилл», — простонал Ганнибал, воздух на его лихорадочно горячей коже был слишком холодным, и не было под ним тела, чтобы его согреть; грубая ткань пальто растирала его колени до красноты. Небольшая дорожка влаги протекла от его ресниц по щекам, и ему пришлось отстраниться от пальто, чтобы вытереть её об подушку. Он не мог сказать слов извинений, но зато они катились из его глаз.       Он вбивался в свой кулак, и Уилл в его воображении цеплялся за простыни, сжимая пальцы так сильно, что мог порвать их. Уилл из его разума бы наслаждался наполненностью, впуская Ганнибала внутрь; и Ганнибал бы целовал его, его щёки, его губы, его лоб, каждый дюйм лица Уилла, шепча тихие благодарности, говоря ему, как он красив, какой он утончённый, как был Ганнибал благодарен ему за такой подарок. И Уилл бы улыбался, и Ганнибал бы всхлипывал, пряча лицо в шее Уилла, вытирая об неё свои слёзы. И Уилл, насколько же он был милостив, перебирал бы его волосы, гладил бы спину, шептал бы в его ухо, что он прощён.       Ганнибал глубоко вдохнул, опускаясь всем телом на пальто, лежащее на кровати. Он вдыхал рядом с воротником, пока удерживал воспоминания, удерживал изображение Уилла в своей голове, удерживал то, что могло быть, то, кем они могли быть.       (Как бы звучал голос Уилла, когда Ганнибал бы ему отсасывал, как бы его кожа ощущалась на вкус в самой интимной части тела, как бы Уилл смотрел на него, как бы он улыбался.)       Рука Ганнибала задвигалась быстрее, обхватывая плотнее, он сам вдыхал глубже. Он ощущал, словно Уилл был рядом с ним, деревья и дождь, и река, и собаки, и так близко, что Ганнибал даже мог его коснуться. Он вдохнул глубже, его лёгкие горели от усилий, глаза пекло, ком в горле теперь сдвинулся ниже, к груди.       (Как доверие бы выглядело в этих яростных глазах, как бёдра Уилла бы дрожали во время оргазма, как бы звучал его смех, как бы он выглядел, залитый румянцем, как ощущались бы на вкус его губы, как бы пахло его счастье.)       «Уилл», — он прошептал, взмолился, всхлипнул, всё одновременно.       Он продолжал гладить себя, гонясь за удовольствием от своих грубых ладоней, желая, чтобы они не были его. Желая.       Деревья и река, собаки и дождь, и Уилл. И на одну безумную секунду разрываемый удовольствием Уилл внутри его головы притянул Ганнибала ближе, нежно поцеловал его, посмотрел глубоким взглядом, с всепоглощающим обожанием в нём, и прошептал те три заветные слова, о которых Ганнибал не мог и мечтать.       «Ганнибал», — он проговорил, и у Ганнибала сорвался жалкий всхлип с именем Уилла на его губах, когда те, что принадлежали Уиллу в его голове сформировали слово «Люблю».       Это было жалко. Это было стыдно. Разочаровывающий оргазм, что оставил его пустым.       Ганнибал глубоко вдохнул и прижался к воротнику, цепляясь за ткань пальцами и задыхаясь во всхлипах.       Снаружи луна, казалось, смеялась над ним, её свет выделял места, где его «костюм человека» был разорван, места с отсутствующими кусками.       Ганнибал укрылся одеялом и вновь зарылся носом в пальто. Он найдёт в себе силы убрать его утром. Сейчас он будет ласково гладить его, сжимать пальцами и спать с последним кусочком Уилла рядом с собой.