Священный отряд: сердце зверя

Леви корчится на руках у Хистории, его тело напряжено до дрожи. Фантомная боль пронзает несуществующие конечности — ноги, которых нет, сводит судорогой, пальцы, которых давно отняла война, непроизвольно сжимаются в кулаки. Он кусает губу до крови, чтобы не застонать. Хистория шагает вперёд, не обращая внимания на его напряжение. Песок хрустит под её босыми ногами. Солёный, резкий запах моря обволакивает их, с примесью водорослей и ветра далеких стран. Леви чувствует, как первые волны касаются его тела. Вода теплая, ласковая, боль постепенно отступает, растворяясь. — Вы слышите, капитан? — Хистория наклоняется, её голос смешивается с шумом прибоя. Леви не отвечает. Он слышит. Волны шепчутся, гладят его изуродованное тело. Хистория идёт глубже. Вода поднимается до его груди, затем до шеи. — Дышите, — говорит она. — Здесь больше никого нет. Я распорядилась. Отпускает. Леви погружается в тишину, соль жжёт глаза. Хорошо, что Елена ему их завязала, иначе бы совсем стыдоба была. Леви помнит обряд. Слишком хорошо помнит, как Дина влила в него эту дрянь — густую, как смола, с запахом полыни и гниющих кореньев. Как он давился, а она зажимала ему рот ладонью, приказывая: — Не смей блевать. Как по горлу разливалось пекло, а в животе скручивалась адская судорога. Но хуже всего были глаза. Они горели, будто кто-то влил за веки раскалённый свинец снова. Леви тогда катался по полу палатки, скрючившись, слюна и слёзы текли по лицу ручьями. Елена пыталась удержать его, её пальцы впивались в плечи, а голос дрожал: — Держись, держись, чёрт возьми! Но не от боли испугалась Елена, а от того, что через час мутные, мёртвые глаза Леви вдруг прояснились, стали серыми, как раньше, как до всего этого. Елена тогда схватила его за подбородок, повертела голову на свет, а потом резко зашипела: — Если кто-то увидит… Не договорила. Не надо. Леви и так понял. Потому зарылся в подушку, зажмурился, сделал вид, что спит, когда зашуршали шаги госпожи Фриц, которая пришла его проведать. — Ну что, Аккерман? Нравится свет? Нам пора ехать. Королева скоро вернется с охоты. Это будет наш с тобой секрет. Не говори о нем никому, если хочешь снова видеть. Свет был болезненно-белым, и появлялся только если смотреть на что-то очень яркое. В остальном все тонуло в прежней тьме. Черт возьми. Теперь он гордо носит повязку, по официальной версии чтоб не смущать Хисторию. Но её его глаза никогда не смущали. Там, в лесу, она спала в обнимку с Леви, рассказывала ему какие-то идиотские сказки, делилась своими наблюдениями. Она тянулась к нему, как ребенок тянется к родителю, и Леви отчетливо понимал: он за эту девочку в ответе. Из всего отряда она оказалась самой бесстрашной, но не яростной. Необычное сочетание качеств. — Зачем мы приехали сюда? — едва слышно спрашивает Аккерман. Рука королевы крепко держит его за спину, и Леви чувствует легкую, едва ощутимую дрожь. Можно принять за судорогу. — Я хочу сбежать. — беспечно сообщает Хистория. — И взять вас с собой. Капитан… Я никому кроме вас не могу доверять. Они все меня пугают. Хорошо, что вы не видите, что стало с господином Смитом. Он… Очень страшный. — она понижает голос, будто ветер может унести её умозаключения Эрвину. — И госпожа Фриц… И господин Закклай… Скажите, капитан. Вас правда искалечил Зик? Леви поворачивает голову, касаясь щекой воды. Сейчас бы вывернуться и утонуть, но он не хочет, чтобы это происходило на глазах у королевы. — Почему ты решила, что это был кто-то другой? — Он мог убить меня во дворце, но не стал. После инъекции я помню, что он вернул меня в мое тело. Я никому не говорила. — она шмыгает носом. — Это неважно, ваше величество. Лучше уходите в одиночку, я буду обузой. С инвалидом до континента не добраться. Да и без инвалида, признаться честно, довольно затруднительно. Хистория замолкает. Леви чувствует, как на тело падают крошечные капли. Слезы. — Я не хочу быть инкубатором для королевских детей. Я… Я вообще не готова быть королевой. Я же ничего не решаю, всем они управляют. А я так. Девочка для ширмы. Отец пытается сватать меня разным мужчинам, но господин Кенни это пресекает. — Хоть что-то хорошее этот старый мудак делает. — ворчит Леви. Хистория смеется сквозь слезы. — Он меня не обижает. Но все равно я его опасаюсь. — И правильно. Кенни ничего хорошего в своей жизни не сделал. Только не говори ему, что хотела сбежать, хорошо? Боюсь, он расскажет обо всем командованию. — Да, капитан. Спасибо, что вы на моей стороне. Осталось перетерпеть вечерний прием и мы снова сможем уехать из столицы. Леви кивает. Через час они уже будут на борту одного из новых кораблей — тех самых, о которых ходят легенды по всем портовым кабакам. Говорят, госпожа Фриц со своими учёными нашла способ заставить суда лететь по воде, будто чайки перед штормом. Девять часов и вместо бесконечных дней качки под рёв пьяных матросов вы ступаете на брусчатку столицы, ещё не успев толком проголодаться. Хистория говорит, что корабль выглядит необычно. Его корпус слишком гладкий, почти зеркальный, без привычных стыков и заклёпок. Мачты изгибаются дугами, а на палубе нет ни одного видимого паруса, только какие-то медные шары, поблёскивающие на солнце. Моряки на борту перемещаются неестественно быстро, их движения точны и механистичны. — Капитан, а вы когда-нибудь теряли любовь? — внезапно спрашивает Хистория. — Когда-нибудь терял. А что? — Как жить… Ну, после. Как жить с пониманием, что такого больше не повторится? — она вздыхает. — Не знаю, ваше величество. У меня нет ответа на этот вопрос. Жить не получится. Существовать. Леви чувствует, как по позвоночнику пробегают мурашки, когда Хистория крепче перехватывает его за спину и медленно выходит из воды. — Я думал, что вы будете купаться дольше. Хистория сопит. — Рука отнимается. Если отнимется, я не смогу вас нормально держать. Леви молчит. Он догадывается, от чего так, но признаваться королеве не намерен. Ему нужно придумать, как уничтожить собственное тело так, чтоб этот блядский червь больше никому никогда не навредил и не присосался к человеку. Сборы недолгие. Королева вытирает его тряпкой, смоченной в речной воде, чтоб не чесался от соли, переодевает в майку и шорты, чтоб было не так жарко. К вечеру придется вновь нацепить на себя отвратительный костюмчик с бабочкой и искусственными руками-ногами, изображая нормального человека. Как его это заебало… После каждого такого приема уровень тревоги возрастает, а вместе с ним и страх, жалость к себе, липкое ощущение беспомощности. Ничего. Через год про него все забудут. Уже забывают, признаться честно, и его это несказанно радует. И к тому времени ему необходимо детально продумать собственное самоубийство, чтобы спасти всех. Все девять часов в пути Аккерман спит. Королева определила его в свою каюту, и перина тут мягче стократ, а одеяло воздушное, совсем не тяжелое, обволакивающее. Из приоткрытого окна дует свежий ветер, и Леви кажется, будто он спит где-то в облаках. Ему снится... То, что не должно. И то, что так хочется увидеть. Будит его уже Елена. — Как ваша поездка, капитан? В последнее время вы часто бываете на природе. Свежий воздух положительно сказывается на вашем настроении. Леви злобно цыкает. Свежий воздух, как же. — Королева любезно искупала меня в море. Я даже не обоссался под себя, копил для приема. Над же Эрвину подарок сделать. Елена фыркает. Леви чувствует, что её движения непривычно нервные, руки подрагивают. Чего это с ней? — Что-то случилось? — Аккерман пытается начать издалека. — Нет. Спала плохо, устала. Попробую умыкнуть вас с приема сразу после официальной части, думаю, вы не будете против. Леви не против, Леви только за. Сомнительно, что ей позволят это сделать, учитывая то, что Аккерман будет сидеть за командирским столом и салютовать Эрвину бровями вместо стакана. Потом снова кошмары будут сниться… Елена затягивает шнуровку поддерживающего корсета так туго, что у Леви перехватывает дыхание. — Не ёрзай, — бурчит она, впихивая под пустые рукава сюртука валики из плотной ткани. Они должны имитировать мышцы, создавать видимость целостности, ведь никто не должен видеть, что капитан Леви Аккерман теперь всего лишь обрубок, завёрнутый в дорогую ткань, как мясо в пергамент. Новая повязка на глазах — шёлковая, с вышитым гербом Фрицев — жмёт, натирая кожу. Бабочка на шее душит, будто решила добить то, что не доделал Эрвин. Леви молча терпит. Голова раскалывается от дневного сна, он проснулся с ощущением, будто его таскали за волосы по каменному полу. — Вот и красавец, — Елена отступает на шаг, оглядывая свою работу. Дорогой костюм. Безупречная осанка. И мёртвая бледность лица под повязкой. Леви ненавидит этот спектакль. Ненавидит необходимость сидеть во дворце, как чучело, кивать, когда надо, и молчать, когда ждут речей. Но больше всего он ненавидит то, что согласился на это, не убив себя ещё в пыточной. — Через полчаса твой выход, — Елена поправляет ему воротник и выкатывает коляску с палубы. Леви закрывает глаза под повязкой. Море. Соль на губах. Зик, что обещал научить его плавать. Может, если он заснёт прямо сейчас, то увидит это снова? — Капитан? — Елена дотрагивается до его плеча. Леви вздрагивает. — Я готов, — лжёт он. Коляска подпрыгивает на неровностях брусчатки, каждое постукивание колес отдается в висках тупой болью. Леви сжимает зубы, повязка на глазах уже влажная от пота, а корсет давит так, будто Елена затянула его специально, чтобы он не забыл: ты не человек, а экспонат. Голоса. Их сотни — кадеты, офицеры, придворные — все ждут своего «героя». — Капитан Аккерман! — Смотрите, это же он! — Мы так по вам скучали! Леви приподнимает уголки губ. Это должно быть улыбкой. На деле же оскал, гримаса, которую он надевает, как маску. Они въезжают во дворец через главные ворота. Наверняка вокруг золото. Мрамор. Фрески с его «подвигами». Королева распорядилась сделать их на самом видном месте в первом зале. Елена толкает коляску вперед. Леви чувствует, как сотни глаз впиваются в него, как дети тянутся, чтобы дотронуться до его пустых рукавов, как кто-то плачет, как кто-то шепчет: — Бедняга… Пошел ты нахер. Жалельщик, мать твою. Он просто считает секунды до того момента, когда можно будет снова закрыть глаза и, может быть, увидеть тот берег. И того, кто когда-то обещал… Второй этаж гудит, как растревоженный улей. Скрипки режут вальс, придворные дамы шаркают туфлями по паркету, кринолины шуршат, будто шепчутся. Леви чует тяжёлые, удушливые духи, смешанные с запахом воска и вина. Королева, такая добрая, такая внимательная, велела соорудить пандус. Как мило. Леви скрипит зубами, он бы предпочёл, чтобы Эрвин лично попытался втащить его коляску по лестнице. Вот было бы зрелище: задыхающийся от натуги именинник, дрожащие ноги, всеобщий хохот… Но нет. Всё чинно. Благородно. Его закатывают за стол, уставленный фарфором и фруктами. Служки в ливреях вежливо, но твёрдо оттесняют Елену: — Госпожа, вам место среди гостей. Суки. Леви сжимает зубы, но кивает ей: иди, всё в порядке. Он остаётся один. Перед ним ставят вино, рядом садятся важные особы. И начинается спектакль. — Капитан, как ваше здоровье? — Вы так хорошо выглядите! — Мы вами восхищаемся! Леви улыбается, эта улыбка — его последняя броня, а внутри… Внутри он уже на том берегу, где волны бьются о камни, где пахнет солью и свободой. Где его любят и ждут. Но здесь и сейчас он просто картонный герой. Игрушка. Аттракцион. И он будет играть свою роль до конца этого балагана. Закклай и Пиксис сменяют друг друга у трибуны, их речи сладкие, как прокисший мед. Они чествуют Эрвина, его подвиги, его наследие, а потом, едва кого-то осенило спросить про здоровье самого Леви, тут же забывают о нём, будто он пустое место. Перед ним ставят тарелку. Мясо — сочное, розовое, с дымком — так и пышет ароматом. Нож и вилка аккуратно лежат рядом. Бесполезные. Насмешливые. Желудок сводит судорогой, слюна наполняет рот. Леви стискивает зубы, но запах проникает в ноздри, в мозг, заставляет тело предательски дрожать. И вдруг — страх. Глухой, бессмысленный, как у зверя в капкане. Воздух сжимается, давит на грудную клетку. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно через весь зал. Они смотрят. Они ждут. Они хотят, чтобы ты попросил. Попросил, чтобы покормили. Как собаку. Как урода. Горло сжимается. Леви отводит лицо от тарелки, но образ мяса стоит перед глазами: сочащийся сок, прожилки жира… Вокруг смех, звон бокалов, чьи-то дурацкие тосты. Никто не замечает, как его дыхание становится частым, поверхностным. Как несуществующие пальцы судорожно сжимаются в несуществующие кулаки. Как стыд заполняет каждую клетку тела. — Капитан не любит говядину? — чей-то голос сверху. Леви поднимает голову. Служка. — Может, вам десерт? Шутник. Леви медленно выдыхает. — Пошел. Нахуй. Служка замирает, потом едко хмыкает и отходит, но мясо остаётся, а вместе с ним — тихий, позорный голод. И ярость. Зал замолкает. Даже оркестр задерживает такт, будто сам воздух застывает в ожидании. — Друзья, — голос Эрвина гремит, как медный колокол, — сегодня мы празднуем не просто мой день рождения. Мы празднуем конец эпохи страха. Аплодисменты. Кто-то всхлипывает. Леви сидит неподвижно, но внутри у него все сжимается. Эрвин продолжает: — Мы заплатили высокую цену. Но наши павшие — не жертвы. Они семя, из которого выросла наша свобода! Еще более бурные овации. Где-то звенит бокал, кто-то не удержал его от волнения. Мясо на тарелке наверняка уже холодное и жир застыл белыми разводами. Это же так мерзко, не думай, не думай о еде. — Особую благодарность, — Эрвин поворачивается в его сторону, — я хочу выразить капитану Аккерману. Без его жертвы… Жертвы. Слово повисает в воздухе, тяжелое и неудобное. Леви чувствует, как сотни глаз обращаются к нему. К его пустым рукавам. К повязке на глазах. К коляске. — …без его мужества, эта победа была бы невозможна, — быстро поправляется Эрвин, — Так что давайте сначала выпьем за героев, а потом уже за вашего покорного слугу. — ЗА ГЕРОЕВ! — ревет зал. Леви неподвижен. Где-то хлопает дверь. Кто-то спешно выходит — возможно, тоже стало душно от всей этой показухи. Эрвин сходит со сцены под овации. Музыка снова начинает играть. Перед Леви по-прежнему стоит нетронутое мясо и никто не замечает, как его дыхание стало слишком ровным. Слишком контролируемым. Слишком… Опасным. Потому что герои — мертвы. А он — жив. И это хуже всего. Голос Леви звучит слишком тихо, когда он обращается к капитану военной полиции: — Вывезите меня на балкон. Капитан даже не поворачивает голову, только бросает: — Эй, ты! — какому-то служке. Леви сжимает зубы. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Служка потными ладонями хватается за ручки коляски. — Куда вам, господин Аккерман? — На балкон. На воздух. Коляска поскрипывает, пока его катят мимо толп людей и богато обставленных столов. Тошнит. Сука. Ненавижу. Ненавижу всех вас. — Ой, подождите минутку! — служка бросает коляску посреди зала и убегает. Леви остается один. Черт. Черт. Черт. Открытая балконная дверь в десяти шагах. Свежий ветер доносит запах ночных цветов. Леви напрягает мышцы спины, пытаясь сдвинуть коляску — бесполезно. Он запрокидывает голову назад и смеется, тихо, горько. Потому что это идеальная метафора его жизни, цель в двух метрах, и никакого способа до нее добраться. В зале гремит музыка. Эрен кричит тост. А он сидит. Ждет, как мудак. Чужие пальцы уверенно обхватывают ручки коляски — не суетливые, как у служки, не дрожащие от неловкости. Леви уже готов услышать раздражённый вздох Елены, её едкие слова о том, что без неё он даже на балкон выехать не может. — Нет, ну ты видела этих тварей? Мясо поставили и ждали, пока я начну умолять меня покормить. Мрази. Ненавижу. Ненавижу их всех. Но за его спиной раздаётся совсем другой голос. — Кажется, вас бросили на произвол судьбы, капитан. Глуховатый, спокойный, знакомый. Коляска плавно катится вперёд, и вот уже ночной воздух окутывает Леви, проникая в лёгкие, смывая привкус духоты и фальши с языка. Он запрокидывает голову, вдыхая полной грудью, и только сейчас замечает, как дрожало его тело всё это время. Леви понимает: Это не Елена. И не служка. И даже не один из тех, кто сегодня произносил тосты в его честь. Это кто-то другой. Тот, кто не боится прикоснуться к нему без брезгливости. Тот, кто не ждёт благодарности. Тот, кто… — Ты снишься очень редко в последнее время. Приходи почаще. — бормочет он, не оборачиваясь. Леви уверен, что его просто выключило за столом, а значит, он скоро очнется и будет вынужден снова переживать стыд и отвращение. Тот, кто стоит за его спиной, не уходит. Внизу кричит пьяная компания, лает собака, а здесь, на балконе, тихо, как на дне моря. Леви слышит птичий крик, будто тысячи стрижей вьются над дворцом. Точно сон. — Хочешь проснуться? Леви качает головой. — Ни за что. Пальцы — шершавые от оружия, но нежные в движении — скользят по его шее, задерживаются на затылке, ныряют под тугой воротник мундира. Леви замирает, дыхание перехватывает в груди, по спине бегут мурашки, будто кто-то провел по коже раскаленным лезвием. Он всхлипывает — стыдный, детский звук, — поворачивает голову и прижимается щекой к ладони. Спишь. Ты же спишь. Запах кожи, смешанный с порохом и чем-то неуловимо своим. Форма пальцев, которые даже не пытаются быть осторожными. Тепло, которое проникает глубже, чем должно. Леви тонет в этом прикосновении. — Почему этот сон такой реалистичный? — голос срывается, звучит хрипло, будто ржавый гвоздь, вытащенный из доски. Ответа нет. Только пальцы сжимаются чуть сильнее на его шее, только дыхание становится чуть громче, только коляска слегка покачивается, будто кто-то прислонился к ней, не в силах отойти. Леви не повторяет. Не спрашивает. Пока в зале падает бокал. Пока луна прячется за облаком. Пока они существуют — здесь, в этом мгновении, где нет ни калек, ни героев, ни прошлого. Пальцы внезапно исчезают, и Леви издаёт жалобный звук, как раненый зверь, как ребёнок, потерявший опору в темноте. Но, прежде чем стыд накрывает его с головой, чужие руки возвращаются, твёрдые и уверенные. Ремни на коляске расстёгиваются один за другим. Веревки, впившиеся в грудь, ослабевают и спадают. Леви вдыхает полной грудью, и воздух больше не пахнет духотой он пахнет ночью и свободой. Потом его поднимают. Крепкие руки обхватывают его бесполезное тело, прижимают к груди — и Леви чувствует сердцебиение. Тепло. Реальность. Это не сон. Не галлюцинация. Не мираж. Зик молчит, его горячее дыхание на шее Леви, его пальцы впиваются в спину, будто хотят убедиться, что капитан не рассыплется в прах. Сотни стрижей, спустившихся с неба, кружат вокруг, их крылья бьются так близко, что воздух дрожит. Их гомон заглушает всё: музыку из зала, голоса, даже собственные мысли. Леви прячет лицо в шее Зика. Его слёзы горячие, как кровь. Его смех — сломанный, но настоящий. А тело больше не болит. И этого достаточно. Пока птицы поют. Пока ночь длится. — Ты же умер. — едва шепчет Аккерман сквозь слезы. — Ты умер, умер… Зик сильнее прижимает его к себе, спина отзывается мурашками. — Я бессмертный. Ты забыл? Мы едем домой. Прости, что задержался.