"Истории Крита"

Трагик, пахнущий душистым виноградом и неопределенным ароматом легкости и веселья, пал ниц пред ней, пред девушкой, чьи волосы - чернеющие глубины волн, чьи глаза - тёмное небо, без сияющих звёзд. На его лице была белая маска - маска дев, а у ног расположились ещё пара масок, точно недавно сделанных. Ещё совсем хрупки, ещё не таили под собой лицо актёра, историю и неторопливый рассказ. Его черты лица не были видны, лишь улыбающаяся маска с большими радостными глазами смотрели на неё неотрывно. Даже не видя его лица, девушка могла сказать - почувствовать - как от него веет восхищением. Он восхищался ею. Его неотрывный взгляд, его еле слышные вздохи и его голова, что чуть наклонена к плечу - всё говорило об этом. Трагик долгую минуту молчал, держа руки на груди, у самого сердца, будто не мог налюбоваться сидящей пред ней девой, а после его пальцы скользнули к коленам, чтоб забрать с них простую лиру, похожую на те, что каждый смертный актер нёс с собой. - О, Прекрасная, желаешь ли ты услышать мою тетралогию? Могу ли я поведать тебе о мн-... мною почитаемом боге?... Она не видела его лица, но могла точно понять в его словах искреннюю мольбу. - Пой, поведай мне о боге, что почитаешь, — Дева кивает, лёгкая улыбка тронула её губы. - Прекрасная, не скажешь ли, как зовёшься ты?... - Актёр уже не так терпеливо спрашивает, чуть ерзая по земле и подползая ближе, будто тянет его к ней какой-то незримой нитью. - Я Ариадна, вестник песни козлиной, — Её голос для него - точно чистые, звонкие ноты. Ещё молода, ещё так светла и поистине прекрасна. - Ариадна...- Он пробует имя на языке, будто решив пригубить неизвестное вино. Вновь смолкает, опуская голову, а после чуть поднимает её обратно, сжав лиру в руках плотнее. - Слушай же, прекрасная Ариадна, слушай песнь мою козлиную о боге, в чьё празднество сегодня люди собрались... Слушай же о печальной судьбе Диониса... Его загорелые длинные пальцы стали касаться струн, музыка полилась тихим звоном меж ними. А маску он всё же не менял. Его тетралогия зазвучала тихим пением, чуть встревоженным, чуть печальным, но в большей мере с тем же восхищением молодым слушателем. Ариадна слушала внимательно каждое слово, понимала каждую букву и поворот его речи, актёрской игры: он говорил об отце бога и матери, о встрече их и о просьбе, и замолк на мгновение - значит, трагичная пауза известных смертным событий, словно мгновения памяти о той, что стала ничем; распевал звонкое "Посланник отца его, брат его, руку помощи протянувший, кров ему ища..." с такой благодарностью, будто сам Гермес ему, трагику, помогал и тот был ему благодарен всю свою жизнь; он менял маски, несмотря на слова, о которых говорил, будто выражая сомнения в том, кем и когда был овеянный безумием бог, пусть и, распевая ещё одну песнь, поведал о времени обмана над царицей всех богов. А Ариадна, на доли секунд не слушая его неторопливую песнь - уже третью по счёту - всё проявляла своё любопытство. Чуть наклоняла голову в бок, чуть щурилась и чуть поддавалась лицом и телом вперёд, пытаясь увидеть хоть немного черт его лица, когда молодой муж отворачивался, чтоб сменить одну маску на другую. Но, как на зло, всё не получалось. И три трагедии девушка так и оставалась с разгорающимся в груди любопытством, не желая говорить и просить, а после мужчина запел последнюю песнь тетралогии бога - грубую, страшную, называемой им же драмой сатирой с крупицами веселья. А веселья в ней и не было, как ей казалось. Каждое слово лишь отзывалось мурашками по её прямой спине, а бледностью - на ещё округлом юном лице. Он пел про Пенфея, и голос его был наполнен печалью, но больше гневом, будто был он там, будто царь Фив его самого не уважал, а не бога Диониса, будто его смел не почитать и не принимать. Он гневался, но ближе к концу в его словах мелькнула зловещая усмешка, пока одинокая струна зазвенела в унисон с его шёпотом: "В нём не было и частички почитания, так пусть не будет и остальных частей, воедино сотворенных древним титаном и делавших его живым смертным..." Струна одиноко звенела, а Ариадне показалось, будто это не звон струны, а пропустившее удар её собственное сердце. На миг она ужаснулась от его слов, полных не притворной обиды и гнева. В воздухе сильнее прежнего запахло душистым виноградом, что этот запах даже стал немного душить и заставлял голову болеть и кружиться. Но аромат также быстро развеялся по воздуху, как и появился, а с ним развеялось и явное напряжение, сменившееся минутной робкой тишиной. Он не говорил больше, не играл и не смотрел. Он ждал её ответа, быть может похвалы за душетрепещущую тетралогию, завершенную так печально для драмы сатиров. - Ты пел душевно, так проникся историей своего бога...- Ариадна всё же заговорила, и голос её был полон искренности, несмотря на легкую дрожь. Трагик поднял голову, и она вновь поняла, как от него исходит восхищение, даже большее, чем раньше. Всё опять стало тихо. Ей удалось услышать быстрый стук его сердца в груди. - Хорошая тетралогия, хороший трагик...- Она выдохнула, улыбнулась, всё ещё потрясенная. - Но кто же ты под маской? Ты даже имени своего не назвал...- Она указала тонким пальцем на него, коснувшись маски и чуть наклонив голову вперёд. Ариадна была прервана, худощавый муж чуть ли не отпрыгнул от неё, будто забвение спало с него и он осознал что-то. Он вскочил на ноги, развернулся на голых пятах, положив уже красные и изрезанные струнами лиры пальцы на свою маску, где должны быть его щёки. Вздохнул громче, чем вздыхал до этого и тело его чуть задрожало. Девушка лишь недоуменно хлопала своими ресницами, но понимала, что лицо трагика залилось ярким румянцем и даже смогла увидеть смущение, подступающее к ушам, чуть высовывающимся из-под светлой маски. Её тонкая бровь изогнулась в непонимании и она продолжала смотреть на него, сияющего всем телом от неизвестной ей радости и трепета, что появились в нём так неожиданно и пылко...