way down we go

твои руки под футболкой —

расширяются зрачки,

наконец-то мы вдвоём

в синтетическом раю —

я же знаю, что ты прав,

это даже не любовь,

мы побили все рекорды —

худшая из катастроф.

      Барри прекрасно знает, что это — нездоровая, уродливая, омерзительная, обречённая хуйня, но всё равно делает, воспринимая отсутствие призраков времени благим знаком, равнодушной отмашкой от вселенной, и раз за разом бежит назад, в прошлое, барахтаясь и увязая глубже, забивая глотку гнилостной тиной.       Надо стремиться вперёд, к будущему, к новым людям, новым свершениям, новому дню, но Барри не видит ничего светлого в завтра, ничего хорошего, ничего родного, зато во вчера — во вчера всё, что нужно, и он падает в раскрытые объятия-цепи, заглядывает в ядовитые глаза и повышает дозу ртути, и плевать, что однажды это его убьёт. Какая разница, если сейчас Барри наконец не бежит, наконец в моменте, и его персональный дьявол ухмыляется, касаясь горячими пальцами щеки, наслаждающийся каждым его приходом также, как он.       У них есть целый год, много-много дней и ночей, в которые Барри может тайком возвращаться, будто выбираясь через окно спальни на свидание — рассмеяться бы от нелепости, но Барри задыхается, ощущая жгущие кожу поцелуи, и не хочет уходить, не хочет туда, где нет Уэллса-Тоуна, туда, где нет никого, кто верил бы в него безоговорочно и абсолютно, кто верил бы в него вопреки и безгранично, даже тогда, когда не верит сам Барри, туда, где уверенные, всезнающие глаза не следят за каждым шагом, где низкий глубокий голос не ведёт по дороге, нашёптывая на ухо команды. Барри ненавидит себя за жажду остаться, за стоны и намертво впившиеся в чужие плечи руки, за разъедающую краски тоску, за преследующие фантомы в уголке глаза и сны, за столь многое, что кроме самоненависти не хватает места ни для чего другого — может, поэтому у него до сих пор никого нет, потому что сердце уже занято другим, украдено и обречено не вернуться.       Барри чувствует собственный пульс только тогда, когда возвращается во времени — и время позволяет, милостиво бросая эту кость, в которую он вгрызается зубами и не отпускает. Призраки ни разу не объявились, хотя что он может испортить, запираясь наедине с Обратным Флэшем либо в хранилище, либо в его доме, лишь вдоём, две части целого, словно и нет никого — Барри жмётся ближе, касается и ловит сбившееся дыхание губами, отчаянно желая большего, отчаянно сожалея, что всё кончилось так, что нельзя было иначе, что историю не переписать. Сожалеет ли Тоун неясно, они никогда не обсуждают будущее, никогда не обсуждают случившуюся для одного и предстоящую для другого жизнь, трахаясь, дерясь, смотря фильмы, готовя в кухне и перекусывая на диване перед камином, почти не разговаривая, словно слова разрушат хрупкую иллюзию, разрушат их — может, Тоун скучает по нему также сильно, как он, может, Тоун ждёт встреч также, как он.       Для Барри вся жизнь сосредоточена здесь, в прошлом, а то, что там, на месяцы вперёд — рутина, которую приходится терпеть, мгновение между ударами сердца, океан острых осколков, режущих при каждом шаге, но тут, с Тоуном, он свободен, ему не нужно ничего решать, ни за что нести ответственность, никого спасать, тут он может просто расслабиться и делать то, что велят, следуя за обманчиво-ласковыми руками, следуя за бархатными интонациями, следуя за ртутным взглядом, заливающим внутренности медленной смертью.       Полный пиздец, тотальный крах, они действительно стоят друг друга, два больных ублюдка, зацикленных, одержимых, застрявших, скованных своим временем — и не выбраться, и не светит долго и счастливо, никакого счастливого финала, никакого счастья вообще, только эти украденные часы наедине.       я так долго определял твою жизнь, барри, как же ты будешь без меня       ты не будешь счастлив, барри аллен       Пять раз чертовски верно и трижды разбить костяшки о стену, Барри не может без него, не умеет, не хочет — и сукин сын знал, с самого начала привязывая к себе, проникая под кожу, растекаясь наркотиком по венам, оплетая суставы лентами, и Барри не пошевелиться, пока Тоун не прикажет.       Барри ненавидит его и бьёт, покрывает торс синяками, трескает кости, разбивает лицо и целует, слизывая кровь с губ, а Тоун смеётся и ломает запястье, швыряет через комнату и рвёт одежду, трогая везде.       Это больное нечто, зародившееся в парадоксе причин и следствий, нельзя назвать любовью — но оно могло бы однажды ей стать, будь всё по-другому, откажись они от лелеемой долгие годы ненависти, простив, забыв, переступив через обиды, оскорбления, ложь и трупы, но вот ирония, Барри способен обогнать звук, поймать пулю и пройти сквозь бетон, но не способен двинуться навстречу другому человеку и оставить прошлое в прошлом ради будущего, а Тоун, путешествующий по времени как по штатам, не способен выбрать одно и жить им, не способен взглянуть на здесь и сейчас, видя всё разом.       У них не было шанса, с самого начала, но они всё равно притянулись, всё равно прыгнули с обрыва, зная, не смогут затормозить и подняться — Барри никогда не поднимется, он навечно останется на коленях у ног Тоуна, ища в каждом прохожем его лицо, и потому смотреть на Харри просто невыносимо.       Барри вбирает член в рот, грубые пальцы держат за волосы, направляя, а его руки опираются о широко разведённые колени — идеально, правильно, как всегда хотелось, как представлялась в душе со стыдливым румянцем и придавливающей к земле виной.       Позже он встанет, позже он пересчитает рёбра, позже он унесётся в город, догоняя фигуру в жёлтом со шлейфом алых всполохов, позже ему выбьют оба плечевых сустава, позже жалящие молнии раскрасят метками кожу, позже его прижмут к столешнице и выебут без прелюдий, а он будет наслаждаться каждым толчком, каждой искрой боли, каждым синяком, сходящим слишком быстро — все следы заживают слишком быстро, невыносимо быстро, оставляя в сомнениях, было ли хоть что-то настоящим, и он рванёт назад опять, чтобы получить подтверждение в насмешливом изгибе рта и жадных руках, бесцеремонно и без спроса трогающих под одеждой.       Тоун вообще никогда не спрашивает, зачем ему, если ответ уже известен — Барри согласится на всё, что ему готовы дать, а Тоун готов дать ему то, что ему нужно.       Идеальное сочетание, идеальная реакция, которая приведёт к разрушению, и Барри чуточку страшно — что будет, когда время кончится, когда будет некуда возвращаться, когда Тоун пропадёт из его жизни, бросив в беспомощном одиночестве?       Вопрос крутится на кончике языка, но Барри молчит, потому что боится услышать правду, потому что боится, что Тоуну всё-таки плевать, что Тоун изобразит жёсткое равнодушие с тем мастерством, с каким изображает инвалида в коляске, и Барри забирается верхом, седлает и сжимает пальцами чужое горло — и Тоун искренен, стискивает бёдра до гематом и насаживает до конца, и в его расширенных зрачках чудится дно обрыва и изломанные тела.       Иллюзия власти, иллюзия равенства, иллюзия отношений, иллюзия любви, было ли что-то настоящим?       Да какая, нахуй, разница, кому есть дело до реальности, когда Барри не связан обязательствами перед горожанами, друзьями и семьёй, когда Барри спрятан от всего мира, ото всех миров в гостиной огромного дома, ставшего родным, когда Барри вместе с мужчиной, о котором мечтал в разных смыслах с детства, когда Тоун целует со страстью и нежностью, когда они дышат в унисон и смотрят в глаза, когда не существует никого и ничего, кроме них двоих, и всё время может подождать.       Это — самое близкое к счастью, что он когда-либо испытывал, никто другой не возвышал его в восторженную эйфорию и никто другой не погружал его в пучины отчаяния, высшая и низшая точки всегда принадлежали только Тоуну, никому кроме него, и Барри хочет больше, Барри хочет захлебнуться в отравляющей разум мечте, Барри хочет остаться, Барри хочет чего-то для себя, получить, но не отдать, блик розовых линз, который не станет действительностью, потому что Флэш нужен Централ-Сити, потому что его ждут друзья, потому что его так воспитали.       Он не может остаться, а Тоун не станет удерживать — но если бы, если бы Тоун сжал запястье, заглянул в глаза и велел остаться, Барри бы подчинился, заперся в стеклянной клетке, в мире на двоих, и плевать на всё за пределами.       Мольба жжётся в груди, пожалуйста-прикажи-мне, но Барри вскрикивает и кончает, кусает оголённое плечо и не позволяет себе говорить, прячет взгляд, чтобы Тоун не узнал, не прочёл в узоре радужки, и Тоун подыгрывает, шумно выдыхает со сдавленным стоном и заполняет спермой — так проще, так безболезненнее, так безопасней, так правильней. Будто в происходящем есть вообще что-то правильное или адекватное, что за дерьмовый анекдот, всё нормальное умерло в тот момент, когда Барри слушал голос в наушнике, в ужасе таращась на вихрь, созданный первым встреченным мета.       Жалкий, ничтожный, выпотрошенный, слабый Барри Аллен, держащийся за костюм Флэша как за спасательный круг, навечно мальчик доктора Уэллса, впору расплакаться или истерично расхохотаться, но чужой телефон вибрирует, сообщая о смс, и они оба знают, что это значит.       Тоун снова в безупречной маске Харрисона Уэллса, в очках и управляемом кресле, и в его глазах затухает ненасытный голод, а Барри уверен, что в его собственных отражается точно такой же. Ему всегда будет мало того, что есть, ему всегда будет хотеться большего, открытости, времени, близости, разговоров, общего дома и колец, но всё, что он получает — мучительно короткие встречи, кончающиеся слишком быстро, даже для спидстеров.       Барри не прощается и уносится прочь, потому что знает, что вернётся, что Тоун увидит его уже завтра, что для него пройдут недели или месяцы — но пройдут.       Вспышка и он снова в миге тишины, в ожидании следующего удара сердца.

и я думал, будет легко убежать от всего этого,

но мои ноги сломаны.

одиночество и сотни мыслей

о наших отношениях преследуют меня —

и мне всё тяжелее дышать.