Хокаге которого уже нет

Я — ничтожество… Сколько бы я ни бился, ни рвал душу на части, всё равно останусь тем, кем меня видят: жалкой тенью, недостойной даже капли сострадания. Я пожертвовал всем, что когда‑то наполняло жизнь смыслом: без остатка отдал свободное время, порвал нити, связывающие с друзьями и семьёй, растоптал собственное здоровье, раздробил психику на осколки. И самое страшное — потерял Кураму. Он был не просто спутником. Он был моим зеркалом, моей тишиной посреди хаоса, единственной опорой, которая не прогнулась под тяжестью мира. А теперь его нет. Курама отдал жизнь за меня, за всех нас — и что в награду? Его имя швырнули в грязь, окрестив демоном, а тело, верно, бросили гнить в какой‑нибудь забытой конуре. Я никогда больше не услышу его голос, не почувствую тёплого дыхания у плеча. Кто ответит мне? Кто хоть взглянет в эту пропасть, где я тону? Я один. Совершенно один — посреди груды бумаг, которые пахнут пылью и безысходностью. Разве к этому я шёл? Разве мечтал, что мои дни будут растворяться в строчках документов, в цифрах, в беспросветной рутине? Может, стоит отдохнуть? Но зачем? Дом, который когда‑то дышал теплом, теперь пуст. А что такое «тепло»? Пустое слово. Я забыл его вкус, забыл, как оно ощущается на коже. Даже дружба с Саске превратилась в призрака — он разорвал все нити, ушёл молча, не оставив и следа. Последний свиток от него жёг пальцы: Ты идиот. Ты мог спасти Сараду. Она была рядом. Ты должен был прикрыть её. Но ты выбрал деревню. А она умерла. И это — твоя вина. Эти слова въелись в кости, в мозг, в каждое биение сердца. Я не успел. Не успел даже протянуть руку. Теперь её смех — только эхо в пустых коридорах памяти. Деревня… Она никогда не благодарила. Лишь выжимала из меня всё до капли, а потом плюнула в лицо. Для них я — кукла. Забавная марионетка, которая трудится без сна, без отдыха, без права на слабость. Но я — человек. Я ошибаюсь. Я плачу. Я задыхаюсь. Почему они не видят этого? Или я уже перестал быть человеком в их глазах? Друзья… Я сам оттолкну́л их. Сказал себе: Я освобождаю их. Но правда в том, что я просто боялся увидеть в их взглядах то же разочарование, что гложет меня изнутри. Теперь я для них — чужой. Ветер, который пронёсся и исчез. А может, пора закончить это? Раз и навсегда. Как лучше? Вода, что зальёт лёгкие ледяной тьмой? Верёвка, что оборвёт последний вдох? Нож, что тихо проведёт черту между «сейчас» и «никогда»? Мысли кружатся, как листья в буре. Всё расплывается, тает… Помню лишь, как добрался до старой квартиры. Её стены давно забыли, что такое смех. Я съел что‑то без вкуса, без запаха. Руки сами нашли бумагу, сами вывели строки, которые никто не прочтёт. А потом — стул, верёвка, шаг в пустоту. И тьма. Полная, абсолютная тьма. Больше ничего. Ни света. Ни боли. Ни меня.