Страсть

С несвойственной ему яростью Итачи спрыгнул с кровати. Подойдя к окну, он слишком резко отдёрнул тяжёлые шторы, из-за чего крючки слетели с карниза, и ткань некрасиво повисла. — Проклятье, — прошипел он, пытаясь исправить положение, но безуспешно, слишком уж высокие у них были потолки. Его взгляд метнулся к окну мастерской, там не мелькали тени, и не горел свет. Былая злость тут же отступила, и Итачи с облегчением вздохнул. Пон-Пон деловито протиснулась через слегка приоткрытую дверь. Облизнув мордочку и наклонив голову, собака призывала к ласке, жалобно поскуливая. Итачи наклонился, почесал её за ушками и обнаружил на белой шерсти следы краски. Значит, это любопытное создание вчера всё же задело одну из картин. Пон-Пон засеменила за ним следом, но у самого порога в ванную комнату, он отпихнул её ногой и закрыл дверь, недовольно порычав она вскоре ушла, оставив его одного. Проходя через огромный зал, он бросил взгляд на разросшийся гибискус, цветок отцвёл и теперь среди зелёной листвы виднелись сморщенные засохшие бутоны. Подойдя, Итачи аккуратно отломал их и собрал с пола упавшие пожелтевшие листики. Посмотрев на ненавистную ему картину, которая занимала полстены, он недовольно скривился, вспоминая небольшую ссору. Изуми купила картину на закрытом аукционе, заплатив немалые деньги. И ладно если бы там было что-то красивое, но отдать такую сумму за хаотичное нагромождение красок со смазанными грязными линиями, где кое-как можно было распознать ветку цветущего дерева, было верхом безрассудства. — И это, по-твоему, красиво? — недовольно пробурчал он, засунув руки в карманы брюк. — Мне больше по душе твои картины, там я вижу пейзаж, образы, лица. Вижу историю в конце концов. А вот это искусство, которым ты так восхищаешься понять не могу. Здесь нет красоты, сплошное надувательство. Я хочу наслаждаться, а не напрягаться, пытаясь разглядеть образы в случайных пятнах, и искать якобы заложенный смысл. Такую мазню, и я способен нарисовать. — Ты ничего не понимаешь, милый, — прыснув в кулак, ответила Изуми. Подойдя со спины, она обняла его, прижалась всем телом и сомкнув руки на его груди, сдавила в области сердца, — искусство оно здесь, и не всегда должно быть понятно. Оно должно обнажать, не отпускать, вызывать эмоции, быть провокационным. Тебе только кажется, что это нагромождение красок, — её пальцы скользили по ткани его рубашки, и он ощущал мимолётное тепло, исходящее от неё и всё его тело сжималось в напряжении, и в тоже же время расслаблялось. Он закрыл глаза, чувствуя, как по коже пробегает дрожь, — посмотри, как сочетаются цвета, как они плавно переходят друг в друга и как этот хаос, — мягким, едва уловимым движением, Изуми коснулась властно его подбородка, и в то же время нежно повернула его лицо к полотну, — создаёт прекрасную цветущую ветку. Наверное, в этот момент ему нужно было согласиться, ведь перед его глазами среди этой серости проступил хрупкий цветок, но тут же он подумал, что им нечем будет расплатиться с Момо, садовником и рабочими, которые укладывали плитку в прихожей. — Надеюсь, эта цветущая ветка поможет нам свести концы с концами в этом месяце. — Почему ты всё сводишь к деньгам! — Изуми всплеснула руками и, резко отвернувшись, отошла к панорамному окну, за стеклом, тяжело клонились к земле розовые шары пионов. — Потому что всё это, — он окинул дом взглядом, — стоит денег. Твой комфорт покупается деньгами. А твои спонтанные покупки бьют по нашему бюджету. Мы же договаривались — крупные траты обсуждаются заранее, а не спускаются за пару секунд. — Не переживай ты так, я у отца попрошу. Он без вопросов мне даст, — просто сказала она, тем самым подлив масла в огонь. — Даже не смей! Какой я после этого муж, раз не могу обеспечить семью? — повысил он голос. — Значит, продам кое-что из ювелирки… или у друзей попрошу. — Это ещё хуже, — устало произнёс он, болезненно потерев висок. — Я не могу вернуть картину, Итачи. Она с аукциона. Да, я накосячила, извини. Но я предлагаю решение, а ты отметаешь всё подряд и только злишься. — Потому что твои якобы решения, лишь доказывают им, я тебе не пара, — глухо ответил он, — я разберусь со всем сам. Просто в следующий раз советуйся со мной. — Ты зануда, — насупилась Изуми, скрестив руки на груди. — Какой есть, — пожал он плечами. — Я сама разберусь с деньгами. — Изуми… — предостерёг он её, и в его голосе прозвучало больше угрозы. — Ни у отца, ни у друзей я просить не стану, и продавать ничего не буду, — она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — у меня есть счёт, который оставила мать. Я никогда его не трогала. Никто не узнает, — он уже набрал воздуха, чтобы возразить, но Изуми подошла вплотную и прижала большой палец к его губам, — после твоих слов я чувствую себя…не знаю… избалованным ребёнком. Да, я не привыкла считать деньги. Признаю. И раз я совершила ошибку, то сама её исправлю. Но пообещай, что мы больше никогда не будем ссориться из-за денег. Из-за чего угодно — пожалуйста, но только не из-за денег. — Люди обычно только из-за денег и ссорятся, — глухо отозвался он, и, взяв её руку, поцеловал тыльную сторону ладони. — Я же говорю, ты невыносимый зануда, — Изуми слабо улыбнулась и покачала головой. — Считаешь теперь меня жадным? — прищурился он, и горький ком застрял в горле. Они выросли в разных мирах, и он понял, что никогда не сможет влиться в её. — Ты практичный, и мне это нравится. Кто-то же должен спускать меня с небес на землю. И я знаю, если бы денег у нас было бы больше, то ты и сам купил мне эту картину. Конечно же, если бы я тебе намекнула, — кокетливо подмигнула она и чмокнула в щёку. Надеясь обнаружить жену на кухне, наслаждающуюся утренним завтраком, он столкнулся нос к носу с Момо. Испуганная женщина подпрыгнула, едва не выронив яйца. Её полное лицо расплылось в доброй улыбке, но в глазах читалось беспокойство. — Доброе утро, господин. Я не ожидала, что вы так рано проснётесь, — засуетилась Момо, и, положив яйца на стол, принялась повязывать фартук, — сейчас быстро приготовлю вам завтрак. — Не беспокойтесь, сделаю себе кофе, — успокоил он её, запуская кофемашину, — занимайтесь своими делами. Как прошла поездка? Вы же к сестре ездили? — Да, нормально, — отмахнулась женщина, — думала отдохну, а пришлось помогать убирать дом и работать в саду. Она же у меня в деревне живёт, всё сажает и сажает… а здоровье уже не то. Вроде и дети помогают, живёт не нуждаясь, но тянет её к земле и всё. Сдалась она ей…эта земля. А я не смогла смотреть, как она корячится. Надо было послушаться Изуми и купить путёвку в санаторий. — Где, кстати, она? — Когда я пришла, она перетаскивала картины из мастерской в машину, потом села и уехала. Господин Учиха, я понимаю, это не моё дело, но я очень за неё переживаю, — женщина запнулась, огляделась по сторонам, словно опасаясь посторонних, — меня, конечно, не было три недели, но, мне кажется, её состояние ухудшилось. Эта девочка меня пугает. — И не только тебя, Момо, — устало произнёс Итачи, почесав переносицу. Чашка наполнилась густым чёрным кофе, — вчера я её насильно выволок из мастерской. Я не знаю, что с этим делать. — Но вы должны с этим что-то сделать! — гневно воскликнула Момо, словно речь шла о её собственной дочери. В какой-то мере так оно и было. По словам Изуми, Момо появилась в их доме после смерти матери. Она не просто работала на кухне, а относилась к Изуми с трепетом и теплотой: интересовалась школьными делами, а по вечерам, приготовив что-нибудь вкусненькое, они вместе сплетничали о мальчишках. Иногда с позволения господина Араи, она брала её с собой в кино или в парк аттракционов. Своих детей у женщины не было, поэтому привязанность к девочке, потерявшей мать, была понятна. Когда в доме появился он, Момо, подобно господину Араи, поначалу смотрела на него с подозрением, но вела себя сдержанно и учтиво. Однако со временем прониклась к нему симпатией, словно признала в нём подходящую партию для своей драгоценной Изуми. — Снести мастерскую? — Показать её врачу. — Ты же помнишь, мы консультировались с психологом. Он сказал, это нормально — запоздалая реакция на утрату, перенос боли в творчество. Ей просто нужно время, и всё наладится, — устало выдохнул он, потирая переносицу. — Время? — Момо горько усмехнулась и начала месить тесто, — времени у неё было достаточно. Разве вы не видите, что ей стало только хуже? Не обманывайте ни себя, ни меня. Изуми нуждается в помощи, и это вовсе не обычный стресс. Я знаю девочку с детства! Это она учила меня повязывать шарф, учила сочетать цвета, чтобы выглядеть элегантно. Чтобы выйти в магазин через дорогу, она прихорашивалась. А теперь? Она надевает первое, что попадётся под руку. Её больше не заботит мир, не заботит собственная жизнь. Вы же видите, что она теряет рассудок, так почему же закрываете глаза? — Ты преувеличиваешь, Момо, — отозвался он, пытаясь избежать её осуждающего взгляда, — она не сумасшедшая… просто зациклилась на картине. Точнее, на идее. С творческими натурами такое бывает. Я говорил вчера с ней, у неё кризис — считает себя бездарной. — Если вы не предпримите ничего, я… я решу, что вы самый мерзкий человек на свете. Что вам выгодно видеть её такой — сломленной, беспомощной, чтобы прибрать к рукам наследство. Простите мне эти слова, они жестоки, но я больше не могу смотреть, как она угасает! Пойдите с ней к врачу, может, ей какая-то терапия поможет. — Она не пойдёт к врачу, а я не могу тащить её силой. В прошлый раз я завлёк её обманом, и помнишь, какую истерику она закатила потом, — голос мужчины дрогнул, в нём прозвучала глухая обречённость, — и если эта информация просочится наружу, господин Мидзуки тут же воспользуется моментом, затаскает её по комиссиям и добьётся своего, признав недееспособной… Она потеряет всё, Момо. — Господин Мидзуки, — покосилась на него женщина, перестав месить тесто, — этот старик мне никогда не нравился, но неужели он способен на такое? — Он давно хотел забрать компанию и, может быть, если бы Юта был понапористей и Изуми не встретила меня, сейчас в доме хозяйничал бы он. Три месяца назад он созвал совет и решил, что я обманным путём получил доверенность. Ты не представляешь, что сейчас творится в компании. Всех ужасно бесит, что человек с улицы пришёл и командует ими. — Тогда закройте её мастерскую. Возьмите и свезите её на пару дней в ваш загородный дом, пусть побудет в тишине и покое. Иначе мы потеряем её саму, — напугано произнесла Момо, вытерев фартуком проступающие слёзы, — вы ведь сами это видите. Вы ведь знаете, что я права. — Знаю, — прошептал, положив руку на её плечо. Просто закрыть мастерскую было слишком просто и ненадёжно. Изуми могла вызвать мастера и открыть дверь или, на крайний случай, сломать окно. Поэтому он решил обнести всё высоким забором из профнастила. Рабочие пообещали управиться за четыре часа, и он надеялся, что Изуми не вернётся к этому времени. Сейчас, глядя на чёрный забор за окном кабинета, он задавался вопросами: где могла пропадать жена? И куда она везла свои картины? На работе Изуми взяла отпуск без содержания, передав все дела ассистенту. Подруг, с которыми можно было бы провести почти целый день, у неё не было. Оставалась только Хана. Но, по его ощущениям, ей сейчас было не до причуд его жены. Хана вернулась раньше положенного срока со своей заграничной стажировки, взвинченная и раздражённая. Их случайная встреча две недели назад в торговом центре оставила неприятное впечатление, некогда бодрая и приветливая девушка, была немногословна, сухо поздоровалась и, сославшись на нехватку времени, быстро исчезла. Только он хотел набрать номер жены, как услышал звук подъезжающей машины. Изуми бодро выскочила из автомобиля, но в её улыбке слишком широкой, и до скрежета зубов идеальной, чувствовалось фальшь. Уголки её губ дрогнули, когда сунула ему бумажный пакет, и, взяв его, он заметил, как подрагивают её пальцы. Она боялась — его, или того, что он может разоблачить её игру, не поверить. — Здесь твои любимые дынные булочки. Классических не было, взяла со взбитыми сливками. Ты не против? — Нет, — отозвался он, на мгновение опешив. Её было не узнать: безупречная укладка, тонкий слой макияжа, скрывающий тёмные круги под глазами, кремовые брюки и блузка с жабо, в которой она выглядела как куколка. Словно всё вернулось на круги своя. — Где ты сегодня пропадала? Пон-Пон вылетела на улицу, поскуливая от восторга, и принялась нарезать круги вокруг хозяйки, вставая на задние лапки. Изуми подхватила шпица, и на секунду её лицо скривилось, когда собака, принялась лизать ей щёки. — Я… — она опустила собаку, — отвезла картины в галерею. Сказали, что без проблем могу оставить на складе. А потом… как видишь, решила устроить себе перезагрузку. Салон, косметолог, магазины. Извини, я так увлеклась, что совсем забыла о времени. Ужасно проголодалась, пошли в дом? Переступив порог, она устало скинула туфли, болезненно потерев стопу. Пон-Пон, оживлённо топая коготками по паркету по привычке принесла мячик, бросила к её ногам и замерла, ожидая внимания. Изуми, коротко улыбнувшись, бросила игрушку вглубь коридора. Собака со звонким лаем умчалась прочь, оставляя их наедине. — Изуми, — начал он, доставая приготовленный тыквенный суп из холодильника, — я бы не сжёг твои картины. Убрал бы, спрятал, но не сжёг. Ты же знаешь, я не поступил бы так с тобой, — она нервно хихикнула, и отломив кусок булочки, отправила в рот, — Не наедайся сладким и поешь нормальный ужин, — он подошёл со спины, приобнял её, уткнувшись в затылок, — я рад, что ты вернулась. — Я никуда и не уходила, — глухо отозвалась она, уставившись на поставленную перед ней тарелку, — подумала, что немного развеется не помешает. Возможно, тогда, я пойму, что делаю не так. — Поедем завтра за город? — Но у тебя же проект, без тебя всё встанет! — она подняла на него глаза и дунула на ложку с супом — Притормозим с запуском на две недели. Мир не рухнет. — Это всё из-за меня, да? — Изуми опустила голову, рассматривая стол. — Я просто… забылась. Слишком погрузилась в процесс. Но как видишь, теперь со мной всё в порядке. Итачи смотрел на неё и не знал, что хуже: видеть эту пугающую, неестественную нормальность или наблюдать, как она слетает с катушек. Эта её милая улыбка теперь казалась ему гораздо опаснее, чем слёзы или крики. — Но несколько дней вдвоём пойдут нам на пользу. — Там нет мастерской, Итачи, — нахмурилась жена, словно он предлагал какую-то нелепость, — а перетаскивать туда столько вещей — бессмысленно. — Ты не будешь рисовать. Тебе нужен перерыв, Изуми. Твоё состояние… — Ты не можешь мне запретить! — её голос надломился, и он услышал прежние истеричные нотки, которые она тут же попыталась подавить, медленно сглотнув, — особенно сейчас, когда я так близка, — она резко дёрнулась, и капля оранжевого супа упала прямо на безупречно белую шёлковую блузку, — я же сказала, что со мной всё в порядке! — почти выкрикнула она, судорожно схватив салфетку и пытаясь вывести пятно, — я осознала ошибку. Я буду отвлекаться, буду следить за собой, за питанием, всё будет как раньше! Итачи прикрыл глаза, чувствуя, как начинает пульсировать висок, вызывая головную боль. Хорошо, что сейчас темно и она не видит высокого забора, подумал он. Завтра придётся позвонить рабочим и попросить вырезать дверь, иначе устроит бойкот или объявит голодовку. — Хорошо, — глухо сдался он, потирая переносицу, — но не больше четырёх часов в день. Изуми тут же выдохнула, напряжение спало, и на лице расцвела тёплая улыбка. — Спасибо, — прошептала она, придвигая к себе чашку с ромашковым чаем. Приняв ванну, Изуми легла в кровать. Пон-Пон тут же заскреблась за дверью и заскулила, Итачи пришлось впустить её и поднять на кровать, собака юркнула под одеяло и устроилась между ними, недовольно пыхтя, что ей выделили слишком мало места. Изуми уснула почти мгновенно, но Итачи так и не сомкнул глаз. Он вслушивался в ровное, глубокое дыхание жены и пытался подавить растущее чувство тревоги. Слишком уж всё было странно. Натянув штаны, Итачи тихо вышел из спальни и выйдя во двор, открыл гараж и, забравшись в машину жены, включил навигатор, открывая список поездок. Его пальцы замерли на экране, никакой галереи в списке не было, но зато был район Кайтен, где проторчала почти шесть часов. Что она могла делать в квартале, состоявший из серых рядов старых многоэтажек, целых шесть часов. Дальше в списке значился район Хоши — это уже был привычный маршрут, где находились любимые ей бутики. Он стал пролистывать дальше и всё внутри похолодело, за последние два месяца, раз за разом, всплывал один и тот же адрес: район Кайтен, улица Мидори, 25. Не раздумывая, Итачи завёл мотор и выехал из дома. Ночь была безлунной, из-за низкой облачности, и лунный свет размазывался грязно-жёлтым цветом по тёмно-серым облакам. Дорога была почти пуста, редкие машины ехали ему навстречу и ослепляли. Спустя тридцать минут он был на месте, и здесь не было ничего примечательного, за что мог зацепиться глаз жены: старый жилой фонд, обшарпанные десятиэтажки, закрытое кафе и придорожный супермаркет. Итачи стоял посреди тёмной улицы, вглядываясь в окна домов, где за плотными занавесками горел ещё свет, и думал, почему Изуми на протяжении двух месяцев приезжала сюда и проводила здесь большую часть дня. Что скрывалось за этими безликими стенами? Чего он не мог разглядеть? Любовник. При одной мысли о её измене у него свело челюсть. Злость забурлила в нём, запенилась, и ему захотелось крушить, ломать, но он сдержался, сжал до боли кулаки и зайдя в супермаркет, купил пачку сигарет. Сев на капот своей машины, он затянулся, и почувствовав терпкую горечь никотина, выпустил облако дыма, смотря в унылое небо. Увлечённая идеей Изуми могла завести интрижку, ведь сама предлагала ему. Для неё, конечно, это не было бы изменой, сказала бы искусство, вдохновение… Почему он не проверил навигатор раньше? Насколько же он был слеп, погрязнув в работе, и смотрел на жену сквозь пальцы, думая, что всё утрясётся? В одном окне погас свет, и бросив окурок и пачку в урну, он развернул машину и вернулся домой. В спальне было пусто, Изуми и Пон-Пон исчезли. Итачи торопливо подошёл к окну и отдёрнул штору. От увиденного у него дыхание перехватило, и отвисла челюсть. Поставив фонарик на землю Изуми стояла возле забора в одной лишь лёгкой ночной сорочке, и яростно копала землю. Пон-Пон помогала ей, перебирая мелкими лапками комья земли, а затем жена бросила лопату и опустилась на колени, сгребая землю руками. Собака вскоре юркнула в узкий пролаз и оказалась по ту сторону, Изуми, легла на землю и пролезла под забором. Итачи лихорадочно искал слова, чтобы описать это безумие, и в голове всплыла фраза, которую в подобных ситуациях всегда выдавал его младший брат: «Пиздец» и он, не в силах больше смотреть на этот бред, выбежал во двор. Его жена не была сумасшедшей, она была помешана.