Твои милые глупости

Если бы на их месте был кто-то другой, всё это, вероятно, пошло бы немного по-другому — но, опять же, Дадзай и Чуя никогда не были такими уж типичными, ни в каком смысле этого слова. Как правило, Дадзай действительно любит создавать головоломки; ему нравится придумывать словесные игры, чтобы убить время в офисе, ему нравится, когда они натыкаются на серьёзное дело и ему поручают разработать стратегию — и ему нравится создавать путаницу не меньше, чем решать её. Нет лучшего временипровождения, чем сажать крошечные семена, которые позже прорастут в самые замысловатые планы, разработанные его собственным разумом. Он обожает трепетное предвкушение, которое охватывает его каждый раз, когда он наблюдает за реализацией своих планов. Вкратце, сейчас он действительно обдумывает эту идею — дать Чуе маленькие кусочки головоломки, чтобы посмотреть, как быстро его партнёр сможет разгадать ответ. Это было бы забавно, это точно. В зависимости от того, сколько усилий он вложит в это, Дадзай мог бы растянуть это на несколько дней. К сожалению, это совершенно непрактично, учитывая обстоятельства, поэтому он прибегает к простейшей тактике — быть прямолинейным (как скучно). Чуя возвращается домой в тот день, когда Дадзай впервые сообщает новость Ранпо (хотя в какой-то степени всё продумано, приятно иметь эмоциональную поддержку, особенно учитывая, что он обнаружил, что его тело иногда решает, что это нормально — просто спонтанно разрыдаться по самым бессмысленным причинам); конечно, есть способ быть тактичным в таких вещах, поэтому он, по крайней мере, ждёт, пока Чуя снимет обувь и должным образом войдёт внутрь, прежде чем плавно повернуться в его сторону, улыбнуться и: — Я беременен, — поёт он, а затем сразу же добавляет: — Добро пожаловать домой! — просто чтобы немного смягчить удар. Он не замечает, как всё тело Чуи напрягается. Ну что ж. Это, вероятно, наименее тяжёлая часть всего испытания, но не похоже, что Чуя имел об этом какое-либо представление, так что им ещё предстоит проделать большую работу, прежде чем они смогут хотя бы начать думать о реальных проблемах (и, боже мой, их так много). — А? — вот такой умный ответ Чуи — Дадзай закатывает глаза, игнорирует смешки Ранпо, подходит к своему мужу, берёт его за руку и улыбается так мило, как только может, хотя знает, что Чуя терпеть не может, когда тот изображает «хлопанье ресницами» (как называет это Чуя). — Пока мы разговариваем, я вынашиваю в своём теле крошечного человечка, — сообщает он, но это совершенно бесполезно. — Ну, это ещё не совсем человек, но... — Подожди, — Чуя грубо отталкивает его руку. — Прекрати! Что, чёрт возьми, ты делаешь? Не пытайся меня надурить! — Я этого не делаю! — он снова отступает на несколько шагов в глубь кухни, на всякий случай, если Чуе захочется швыряться вещами. — Он не пытается, — добавляет Ранпо. — В этом есть большой смысл, если хорошенько подумать. — Заткнись, — стонет Чуя, проводя рукой по волосам. — Я не могу поверить, что ты солгал о чём-то подобном... — Я этого не делал! — Дадзай ноет — во всех тех видео, которые Ацуши смотрит, когда думает, что никто не видит, реакция отца обычно более радостная. Не то чтобы он ожидал, что Чуя заплачет, но сразу же подумать, что Дадзай лжёт, — это уже чересчур. — Не будь так груб со мной, я бы просто так не соврал о чём-то подобном! — О, ты бы точно соврал! Ты уже делал так раньше! ..ладно, честно говоря, был один раз, когда они были на работе, много лет назад, когда Дадзай ещё состоял в Портовой мафии. Когда ему нужно было пройти рентген, на котором настаивал какой-то врач, у него было около трёх секунд на размышление, прежде чем выпалить: «О, но я не думаю, что это разумно. Видите ли, у нас с моим парнем будет ребёнок, и я не хочу подвергать себя риску облучения.» Он до сих пор не уверен, как ему это удалось, но это сработало. И выражение лица Чуи того стоило. — Это было другое дело, и я лгал кому-то другому, а не тебе! — Что всё это значит на самом деле? — Чуя смотрит на него, теперь, возможно, не так раздражённо, но, как ни странно, Дадзай видит на его лице что-то похожее на беспокойство. — Тебе не обязательно лгать мне о том, что было не так. Я даже не буду злиться, если ты сделаешь это сам, клянусь. Дадзай стонет, закатывая глаза — он не думал, что ему придётся полагаться на свой план «Б», но Чуя просто любит, когда с ним трудно. Честно говоря, если бы он отравился, то справился бы намного лучше. Вероятно, слегка надув губы, он топает в ванную, стараясь не морщиться от запаха отбеливателя, исходящего из унитаза (по крайней мере, это избавило его от запаха рвоты, который последние дни пропитывал комнату). Бормоча что-то себе под нос, он роется в шкафчике в ванной — у него и близко нет такого количества средств по уходу за собой, как у Чуи, так что поначалу он не видел смысла в том, чтобы держать целый шкаф для своих вещей, но это оказалось полезным. Даже если всё, что он там хранит, — это тампоны и бинты, по крайней мере, это единственное место, к которому, как он знает, Чуя никогда не притрагивается (если только он не проводит свою двухмесячную уборку в поисках бритвенных лезвий). Он берёт две маленькие пластиковые палочки, которые засунул под стопку бинтов, и возвращается в главную комнату. Ранпо всё ещё сидит на кухонном столе, довольный, как всегда, и жуёт печенье (Дадзай даже не уверен, откуда оно взялось — он не помнит, чтобы у них в кладовой было такое). Чуя там, где и был, но, по крайней мере, он повесил свою куртку. Он не выглядит очень довольным, когда смотрит на Дадзая, ну да ладно. — Вот, — Дадзай встаёт перед ним, протягивая палочки Чуе — тот, нахмурившись, берёт их, наблюдая, как Дадзай садится рядом с Ранпо и крадёт одно из печений (он почти уверен, что его от них не стошнит, и, хотя это немного грустно, как низко пали его стандарты, на данный момент для него этого достаточно). — Что это? — тупо спрашивает Чуя, даже не глядя на то, что у него в руке. Честно говоря, Дадзай любит его, но иногда он может быть таким идиотом. — Палочки, на которые писаешь, чтобы проверить, нет ли у тебя в матке маленького паразита, — ворчит Дадзай, с недовольным видом жуя печенье. — Если этого недостаточно, чтобы убедить тебя, тогда я не знаю, чего ты хочешь. Наблюдая за ним, Чуя рассматривает тесты в своей руке, поворачивает их, чтобы увидеть маленькие цифровые дисплеи, на каждом из которых ясно, как божий день, написано «беременна», — он винит в бурчании в животе утреннюю тошноту, которая мучила его последние недели. Не из-за беспокойства, нет. Если Чуя отреагирует плохо (что хуже, чем просто не поверит ему), он справится с этим. Так или иначе, он справится. Не похоже, что ему нужно одобрение, ободрение или поддержка. Он был единственным, кто поддерживал себя всю свою жизнь, всегда надёжно скрывая свои слабости от других. Чем бы ни закончилась вся эта ситуация, Дадзай прекрасно из неё выпутается, большое вам спасибо. У него дрожат руки только потому, что в последнее время он так мало ел. Ничего больше. У него обезвоживание. Он чувствует, как Ранпо толкает его ногой, и когда он смотрит на него, Ранпо протягивает ему печенье. Как бы он ни старался сдержаться, у него ничего не получается, потому что уголки его рта приподнимаются в улыбке. Сегодня он уже плакал перед Ранпо, так что, по его мнению, больше нет смысла пытаться казаться спокойным и собранным. — Хм, — Дадзай поворачивает голову к Чуе, который теперь смотрит на него, сжимая пластиковые палочки в руке, и на его лице странная смесь того, что Дадзай считает беспокойством и, возможно, нерешительностью. Это некрасивое выражение лица, и от него у него ещё сильнее скручивает желудок, и на мгновение он думает, что всё. Шесть лет летят коту под хвост прямо у него на глазах. — Что... что ты хочешь делать? Дадзай смаргивает слёзы, которые так и не начали застилать ему глаза (он отказывается плакать дважды за один день). Чего он хочет? — Он его оставит, — решает ответить за него Ранпо, вероятно, видя, что у Дадзая что-то не в порядке с головой (Ранпо, как всегда, до глупости проницателен, и Дадзай одновременно ненавидит и любит его за это). Хотя потом Ранпо ещё и пинает его в голень по какой-то чёртовой причине. — Он не собирается с тобой разводиться. — Что ты вообще знаешь? — Развод?! — на одном дыхании произносят он и Чуя соответственно. — Конечно, я не собираюсь разводиться с тобой, придурок, — шипит Чуя, пересекая гостиную и становясь перед Дадзаем — он бросает тесты на стол, не глядя, и берёт руки Дадзая в свои. — Я каким-то образом умудрялся не сходить с ума в течение шести проклятых лет, проведённых с тобой, и к этому моменту тебе действительно пришлось бы постараться заставить меня уйти. — А что, если будет двое таких, как я, этого недостаточно? — в шутку спрашивает Дадзай, хотя, вероятно, никто не уверен, видя, как сильно дрожит его голос в середине предложения. — Знаешь, — начинает Чуя, на его лице появляется лёгкая улыбка, его глаза такие мягкие и голубые, и, Боже, это так глупо — быть настолько влюблённым в кого-то, — на самом деле это звучит не так уж плохо. Руки Чуи сжимают его ладони, и Дадзай не собирается плакать, к чёрту гормоны... — Вау, отвратительно, — по крайней мере, от этого его спасает Ранпо. Затем он спрыгивает со стойки и направляется к входной двери. — Я оставлю вас праздновать или что-то в этом роде. Накахара, — он поворачивается к Чуе с лукавой улыбкой, — ты должен отвезти его к Йосано, так что удачи! — и, понимая, что он устроил хаос, с которым теперь должен разбираться только Дадзай, он хватает своё пальто и уходит. Ублюдок. Дадзаю достаточно было только взглянуть на Чую, чтобы увидеть, как закрутились шестерёнки в его голове — насколько Дадзай был болен, как он, по сути, перестал есть с позавчерашнего дня, как сильно он, должно быть, похудел, его психическое здоровье под вопросом, и бла-бла-бла — и как только взгляд Чуи заметно посуровел, Дадзай вздыхает. — Я... — Если ты собираешься сказать, что с тобой всё в порядке... — кипит Чуя. Будет нелегко отвертеться от этого. Чёрт. — Да! — Ты же ничего не ешь, разве это нормально?! — Это прекратится! — возможно. — И, начнём с того, что я не так уж много ем, так что твоей хорошенькой головке не о чем беспокоиться. — Когда говорят «едят за двоих», говорят это не просто так, — ему сейчас не очень нравится тон Чуи — ему действительно не нравится, когда кто-то разговаривает с ним, как с пятилетним. — Но я не хочу, — скулит Дадзай — возможно, он немного драматизирует, но у него был напряжённый день, и он всё ещё не совсем уверен, что Чуя думает по этому поводу; драматизм на данный момент является его защитным механизмом, каким бы странным это ни казалось. — Ты не хочешь, но тебе нужно привыкнуть к мысли, что твоё здоровье больше не зависит только от тебя, Осаму, — Чуя тычет его в щёку, на что Дадзай надувает губы. Подло. — Теперь нужно думать о нашем ребёнке. И, ого, да — Дадзай никогда особо не был ориентирован на семью. Он никогда не думал, что у него будет семья, и, честно говоря, он, скорее всего, не стал бы заводить детей, если бы ему предоставили такой выбор. Слишком много эмоциональной привязанности, слишком много его неуверенности сливаются в одну пугающую область, которую он предпочёл бы не исследовать. Однако, что-то в нём греет, когда он слышит, как Чуя говорит это таким пугающе нежным тоном. Есть тысяча вещей, которые наверняка пойдут не так, планы, которые им нужно составить, темы, которые им нужно обсудить (что никогда не было сильной стороной Дадзая, он может это признать), люди, которых им нужно привлечь, и секреты, которые придётся раскрыть. Дадзай чертовски напуган, когда дело доходит до всего, что с этим связано, но Чуя, как всегда, прикроет его спину. — Мы купим мороженое после того, как сходим к Йосано? — спрашивает Дадзай, прикусывая щёку, что никак не влияет на улыбку на его лице. И Чуя закатывает глаза, как обычно, но также, как обычно, он проводит пальцами по волосам Дадзая и целует его в нос, затем в лоб. С Чуей вся эта история с ребёнком может оказаться не такой уж страшной. — Только если ты не попытаешься вылезти из окна, как только мы повернёмся к тебе спиной. Чёрт.