Терапия для двоих

Через несколько недель университет перестал казаться Гермионе огромным механизмом, внутри которого она случайно оказалась не той шестерёнкой. Коридоры приобрели направление, преподаватели — привычки, а расписание больше не требовало ежедневной проверки. Она уже знала, в какой кофейне напиток хотя бы отдалённо напоминал кофе, где в библиотеке не дуло из старых окон и какой путь между корпусами занимал на три минуты меньше, если срезать через внутренний двор. Даже совместная жизнь с Малфоем постепенно перестала ощущаться чрезвычайной ситуацией. Не стала приятной. Просто вошла в число обстоятельств, с которыми приходилось считаться. По утрам они встречались на кухне. Гермиона готовила кофе, Драко листал новости или читал очередную статью, делая вид, будто не ждёт, когда она поставит перед ним вторую чашку. Иногда они обменивались несколькими репликами, иногда молчали, и это молчание уже не было тем первым, тяжёлым и враждебным. Оно становилось бытовым — почти удобным, если не вспоминать, кто именно сидит напротив. Правила, прикреплённые к холодильнику, соблюдались удивительно хорошо. Драко убирал за собой, предупреждал, если собирался задержаться, и ни разу не привёл в блок гостей. Последнее Гермиона заметила совершенно случайно. Разумеется. На занятиях они продолжали спорить. Иногда потому, что действительно расходились во мнениях, иногда — потому что один из них слишком хорошо знал, какая фраза заставит другого поднять голову от конспекта. Драко редко отвечал первым. Он предпочитал слушать, чуть откинувшись на спинку стула, лениво вращая ручку между пальцами, пока остальные формулировали осторожные, правильные мысли. А затем задавал один вопрос, после которого обсуждение внезапно переставало быть правильным и становилось неудобным. Гермиону это раздражало. По крайней мере, именно так она называла чувство, заставлявшее её ждать его реплик даже тогда, когда он долго молчал. На одной из лекций профессор Макклинтон говорил о влиянии раннего опыта на формирование личности. На доске постепенно возникала схема: привязанность, семейные убеждения, социальная среда, травматические события, способы адаптации. Гермиона записывала быстро, оставляя на полях место для дополнительных замечаний, когда с третьего ряда раздался знакомый голос: — Насколько вообще корректно говорить, что ранний опыт определяет человека? Драко не поднял руку. Макклинтон обычно требовал этого, но ему почему-то позволил продолжить. — Поясните. — Один и тот же опыт может привести к совершенно разным последствиям, — сказал Драко. — Один человек начинает избегать всего, что напоминает ему о прошлом. Другой, напротив, снова и снова ищет похожие ситуации. Значит, ключевым становится не событие само по себе, а контекст, в котором человек его интерпретирует. Он говорил спокойно, без привычной насмешки, но Гермиона услышала за академической формулировкой другое. Один ребёнок, выросший под давлением семьи, продолжает жить по её правилам. Другой однажды пересекает океан, чтобы понять, существует ли он отдельно от них. Макклинтон опёрся ладонями о кафедру. — Хорошее замечание. Прошлое создаёт условия, но не всегда диктует результат. Два человека могут пройти через схожие события и вынести из них разные убеждения о себе, других людях и мире. Поэтому терапевт работает не только с тем, что произошло, но и с тем, какое значение человек этому придал. Гермиона провела линию под последней фразой. — Однако, — продолжил профессор, — было бы ошибкой впадать в другую крайность и делать вид, что контекст способен полностью отменить влияние опыта. Иногда тело реагирует раньше, чем человек успевает что-либо интерпретировать. Наше понимание может измениться быстрее, чем нервная система научится верить в безопасность. Ручка в пальцах Гермионы остановилась. На секунду ей вспомнилось, как она до сих пор проверяет дверь, хотя знает, что она заперта. Как просыпается от резкого звука и уже через мгновение сидит в кровати с учащённым сердцем, прежде чем успевает понять, где находится. Она почувствовала взгляд Драко. Не обернулась. Ей не требовалось видеть его лицо, чтобы знать: он тоже понял, почему эта фраза прозвучала иначе, чем остальные. После лекции Гермиона задержалась, переписывая последние строки более разборчиво. Когда она закрыла тетрадь, Драко уже стоял у выхода в окружении нескольких студентов. Две девушки смеялись над чем-то, что он сказал. Одна — высокая брюнетка по имени Мелисса — коснулась его предплечья, будто это было совершенно естественно. Драко посмотрел на её пальцы, затем поднял глаза и улыбнулся. Улыбка предназначалась не Гермионе. И всё же именно она почувствовала её действие. Драко умел быть обаятельным почти без усилий. Достаточно было убрать из голоса холод, позволить взгляду задержаться на собеседнике на секунду дольше, чуть наклониться, показывая, что в этот момент всё его внимание принадлежит именно этому человеку. Гермиона видела, как девушки реагируют. Они становились громче, смелее, начинали поправлять волосы и смеяться даже тогда, когда он не говорил ничего особенно смешного. Это выглядело слишком отработанным, чтобы быть случайностью. — Грейнджер. Она поняла, что смотрит, только когда Драко обратился к ней. — Что? — Ты собираешься стоять в проходе до следующей лекции? Мелисса и её подруга обернулись. Гермиона крепче прижала тетрадь к груди. — Я ждала, когда проход освободится. — Разумеется. На его губах осталась улыбка, но теперь в ней появилось что-то знакомое — личное, предназначенное только для неё. Гермиона прошла мимо, не сказав ни слова. Уже на лестнице она поймала себя на том, что всё ещё чувствует на спине его взгляд. На следующем семинаре обсуждали когнитивные искажения. Гермиона подготовилась заранее. Прочитала обязательные главы, нашла несколько новых исследований и составила таблицу, где виды искажений были распределены по функциям, возможным причинам и способам терапевтической работы. Профессор предложил студентам выбрать одно из искажений и объяснить, как оно может влиять на поведение человека. Гермиона вышла к доске первой. Это было её пространство. Здесь существовали определения, логика и последовательность. Не нужно было искать слова о прошлом или стоять перед группой без привычной защиты. Нужно было только знать материал. — Когнитивные искажения принято описывать как систематические ошибки обработки информации, — начала она. — Однако важно понимать, что человек не обязательно осознаёт их влияние. Он может знать определение катастрофизации, распознавать её в чужих рассуждениях и при этом продолжать строить собственные решения так, словно худший сценарий неизбежен. Она написала на доске три понятия: дихотомическое мышление; катастрофизация; персонализация. — Например, при дихотомическом мышлении человек воспринимает ситуацию только в крайних категориях: успех или провал, безопасность или угроза, хороший человек или плохой. Промежуточные варианты как будто перестают существовать. На слове «хороший» мел сломался в её пальцах. Гермиона быстро отложила обломок и взяла другой. Она не смотрела на Драко. — При катастрофизации вероятность неприятного события переоценивается, а собственная способность с ним справиться, наоборот, недооценивается. Персонализация заставляет человека считать себя причиной происходящего даже тогда, когда на ситуацию влияет множество факторов. Профессор кивнул. — И достаточно ли осознать искажение, чтобы оно перестало влиять на жизнь? — Нет. Осознание создаёт возможность для изменения, но не гарантирует его. Человек может понимать, что мысль не отражает всей реальности, и продолжать действовать так, словно она абсолютно истинна. Поэтому когнитивная работа должна сопровождаться поведенческими изменениями. Гермиона видела одобрение на лице Макклинтона и уже собиралась продолжить, когда Драко заговорил: — Но если человек способен распознать искажение и всё равно ему подчиняется, возможно, проблема не в недостатке знаний? Гермиона повернулась. Он сидел, положив предплечья на стол, и смотрел на неё с полным вниманием. Никакой ленивой скуки. Никакого желания развлечь аудиторию. Только вопрос. — Я этого и не утверждала, — ответила она. — Ты сказала, что осознание создаёт возможность для изменения. — Именно. — Тогда почему некоторые люди годами прекрасно понимают собственные схемы и всё равно возвращаются к ним? Несколько студентов посмотрели на Гермиону, затем на Драко. Профессор не вмешивался. Она ощущала знакомое напряжение — не страх ошибиться, а почти физическую потребность доказать, что её объяснение не было поверхностным. — Потому что знание не отменяет эмоционального научения, — сказала Гермиона. — Человек может рационально понимать, что ситуация безопасна, но его опыт будет требовать другого поведения. Кроме того, искажение часто выполняет функцию. Например, катастрофизация может создавать иллюзию подготовки: если я заранее продумаю все возможные угрозы, то не окажусь беспомощным. Драко чуть склонил голову. — Значит, проблема не в ошибке мышления, а в том, что человек получает от неё что-то важное? — Не получает, а пытается получить. — Контроль? Слово прозвучало тихо, но Гермионе показалось, что оно разнеслось по всей аудитории. — Иногда. — А если стремление к контролю само становится причиной страдания? Она почувствовала, как пальцы крепче сжали мел. Вопрос всё ещё относился к теме семинара. Формально. Но Драко смотрел не на доску. — Тогда терапевт помогает человеку увидеть цену этого способа, — ответила Гермиона ровно. — И искать более гибкие формы поведения. — Даже если старый способ когда-то спас ему жизнь? В аудитории стало тише. Гермиона смотрела на него и впервые не знала, о ком именно он спрашивает. О ней? О себе? Обоих? — Особенно тогда, — сказала она после паузы. — Потому что способ, который помогает выжить в одной ситуации, может разрушать жизнь в другой. На лице Драко что-то изменилось. Совсем немного — исчезло напряжение возле губ, взгляд стал глубже. Он кивнул. — Тогда согласен. Простые слова неожиданно лишили Гермиону опоры. Она ожидала новой реплики, спора, попытки поймать её на противоречии. Вместо этого он просто согласился. Макклинтон поднялся. — Думаю, сейчас вы показали группе значительно больше, чем я планировал получить от этого задания. Осознать искажение недостаточно. Важно понять его функцию, историю и последствия. И, что особенно сложно, заметить момент, когда защита перестаёт защищать. Он посмотрел на Гермиону. — Продолжайте. Она повернулась к доске, но мысли уже не складывались с прежней лёгкостью. Фраза Драко осталась внутри, словно заноза. Даже если старый способ когда-то спас ему жизнь? Гермиона закончила выступление без ошибок. Ответила на вопросы, привела ещё два примера и получила высокую оценку. Это не принесло привычного удовлетворения. После семинара она ушла в библиотеку. Старый читальный зал находился в дальней части корпуса и редко заполнялся полностью. Высокие стеллажи поглощали звуки, солнечный свет проходил через узкие окна и ложился на столы длинными бледными полосами. Здесь Гермиона обычно чувствовала себя спокойно. Сегодня тишина не помогала. Она открыла статью об эмоциональной регуляции, прочитала первую страницу, затем поняла, что не запомнила ни одной строки. Вернулась к началу. Результат оказался тем же. В голове снова звучал голос Драко. Он задавал вопросы не для того, чтобы унизить её. По крайней мере, не только для этого. Его вопросы были слишком точными, слишком близкими к тому, о чём она сама старалась не думать. Гермиона знала о катастрофизации. Знала о гиперконтроле, избегании неопределённости и защитных стратегиях. Могла объяснить их любому человеку и привести десятки примеров. Но когда вечером проверяла дверь, знание не мешало ей дёрнуть ручку ещё раз. Когда получала хорошую оценку, облегчение длилось несколько минут, а затем появлялась мысль о следующем задании. Когда вспоминала Малфоя, ей было проще решить, что он всё ещё тот же мальчик, чем допустить более сложную возможность: люди способны измениться, не перестав при этом нести ответственность за прошлое. Дихотомическое мышление. Гермиона закрыла глаза. Это было почти оскорбительно. Чужие искажения всегда выглядели очевиднее собственных. — Ты собираешься прожечь страницу взглядом? Она резко подняла голову. Драко стоял по другую сторону стола. В одной руке он держал книгу, в другой — чашку кофе. — Ты ходишь бесшумно? — Только когда не пытаюсь починить кофемолку. Он посмотрел на свободный стул. — Занято? Гермиона могла сказать «да». На столе лежали её книги, но места хватало. — Нет. Драко сел напротив. Несколько минут они читали молча. Гермиона пыталась сосредоточиться, но присутствие Драко ощущалось слишком отчётливо. Он переворачивал страницы редко, проводил пальцем по строчкам, иногда делал короткие заметки на полях блокнота. Вопреки его словам о хаотичной натуре, почерк был аккуратным, а записи — системными. Гермиона заметила это и разозлилась на себя за наблюдательность. — Почему ты спросил о старых способах защиты? — произнесла она. Драко не сразу поднял глаза. — Потому что это имело отношение к теме. — Ты мог выбрать любой пример. — Но выбрал этот. — Почему? Он закрыл книгу, оставив палец между страницами. — Ты сейчас задаёшь академический вопрос или личный? — А ты на семинаре задавал какой? На его губах появилась едва заметная улыбка. — Я жду ответа. Драко посмотрел в окно. Во дворе между корпусами проходили студенты, ветер шевелил ветви старого клёна. — Потому что люди слишком легко называют проблемой то, что когда-то помогло человеку выжить, — сказал он. — Как будто он должен просто отказаться от привычного способа, потому что теперь находится в безопасности. — Безопасность тоже нужно научиться замечать. — Именно. Его взгляд вернулся к ней. — Ты ведь это понимаешь. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается сопротивление. — Я понимаю теорию. — Я не о теории. Между ними снова появилось то опасное пространство, в котором любой следующий вопрос мог оказаться слишком личным. Гермиона опустила взгляд на статью. — Ты постоянно пытаешься меня анализировать. — Неправда. — Тогда что ты делаешь? Драко немного помолчал. — Пытаюсь понять. Ответ прозвучал проще, чем она ожидала. И оттого значительно опаснее. Гермиона провела пальцем по краю страницы. — Это не одно и то же? — Нет. Анализировать можно издалека. Чтобы понять, иногда приходится подойти ближе. Она медленно подняла глаза. Драко смотрел прямо на неё. В библиотеке было прохладно, но Гермиона почувствовала тепло под воротником блузки. Его слова могли относиться к психологии. К их спорам. К чему угодно. Проблема заключалась в том, что голос стал ниже, а взгляд задержался на её лице слишком долго. — Возможно, тебе стоит держаться на расстоянии, — сказала она. — Возможно. Он не отвёл глаз. — Но ты всё равно пришёл и сел сюда. — Здесь хороший свет. — Разумеется. На этот раз улыбнулись оба. Совсем немного. Тишина между ними изменилась. Стала не пустой, а наполненной тем, чего они пока не называли. Гермиона впервые ясно почувствовала, что сидит напротив не школьного врага и даже не соседа, которого временно поселили в её блоке. Перед ней был мужчина. Красивый, умный, опасно внимательный. И он смотрел на неё так, будто тоже начал это замечать. Звук приближающихся голосов разрушил момент. — Драко! К столу подошли Мелисса и Сара. На руках у них были книги, но выражения лиц не оставляли сомнений: пришли они не ради чтения. — Мы тебя искали, — сказала Мелисса. — Ты обещал помочь нам с заданием Макклинтона. Драко откинулся на спинку стула. — Я сказал, что могу объяснить. — Именно поэтому мы здесь. Сара поставила книги рядом с ним и наклонилась, показывая отмеченный фрагмент. Её волосы скользнули по его плечу. Гермиона отвела взгляд к статье. Она не имела права раздражаться. Драко ничего ей не обещал. Более того, несколько минут назад она сама посоветовала ему держаться на расстоянии. Теперь рядом с ним находились люди, которые, судя по всему, подобной осторожности не разделяли. — Здесь речь о влиянии убеждений на эмоции, — сказал Драко, пододвигая к себе книгу. — Вы пропустили промежуточное звено. — Тогда нам определённо нужен внимательный наставник, — ответила Мелисса. Её голос стал мягче. Ладонь легла на край стола рядом с рукой Драко. Он заметил флирт. Разумеется, заметил. — Я беру дорого, — произнёс он. — Сколько? — Пока не решил. Сара рассмеялась. Гермиона прочитала одну и ту же строчку четыре раза. Драко говорил с девушками легко. Он уже не казался человеком, который несколько дней назад стоял перед группой и признавался, что не знает, кем является. Тот Драко исчез. На его месте снова оказался уверенный, обаятельный Малфой, прекрасно знающий цену собственной улыбке. Возможно, именно это и раздражало Гермиону. Как быстро он возвращался к привычной маске. Или как охотно другие принимали её за настоящее лицо. Она собрала книги. — Уже уходишь? — спросил Драко. — Здесь стало шумно. Сара удивлённо посмотрела на почти безмолвный зал. — Мы вроде бы говорим тихо. — Дело не в громкости. Гермиона поняла, что сказала лишнее. Драко прищурился. — А в чём? — Ни в чём. Она поднялась. — Грейнджер. — Что? В его глазах мелькнуло понимание. Не полное — скорее предположение, которое ему немедленно понравилось. — Ты ведь не ревнуешь? Мелисса и Сара замерли с одинаковым выражением любопытства. Гермиона почувствовала, как лицо заливает жар. — Для ревности требуется заинтересованность. — Логично. — Которой нет. — Разумеется. Его улыбка стала чуть шире. Гермиона развернулась и пошла к выходу. Слишком быстро. Не настолько быстро, чтобы это выглядело бегством, но достаточно, чтобы каблуки резко стучали по паркету. За спиной раздался смех. Она не стала выяснять, над кем именно смеются. Остаток дня прошёл под знаком исключительно научного интереса к тому, сколько раз человек способен вспомнить один короткий разговор, прежде чем признает, что проблема уже не в собеседнике. Гермиона пыталась читать в другом зале, затем вышла на улицу, прошла вокруг кампуса и вернулась в общежитие раньше обычного. Драко появился только вечером. Она услышала, как открылась дверь, затем его шаги в гостиной. Соглашение на холодильнике слегка шевельнулось от сквозняка. Гермиона сидела на диване с книгой, окружив себя конспектами так, будто строила укрепление. — Ты весь день выглядела так, словно готова проклясть кого-нибудь одним взглядом, — сказал Драко. Он снял пиджак и повесил его возле двери, строго соблюдая установленное правило. — Проблемы с материалом? — Нет. — Тогда, возможно, с людьми? Гермиона не подняла головы. — Не у всех есть привычка превращать университет в площадку для бесконечного флирта. Драко остановился. Несколько секунд он молча смотрел на неё. — Так дело всё-таки в этом. — Дело ни в чём. — Ты ушла из библиотеки из-за Мелиссы и Сары. — Я ушла, потому что хотела работать в тишине. — В зале, где никто не говорил громче шёпота. Гермиона перевернула страницу, не прочитав предыдущую. — Ты удивительно много внимания уделяешь моим перемещениям. — А ты — моим разговорам. Он подошёл ближе. Гермиона почувствовала это раньше, чем увидела: изменился свет, на страницу легла его тень, в воздухе появился знакомый древесный запах. Драко остановился возле дивана. — Они просили помочь с заданием. — Разумеется. — Тебя беспокоит, что я им помог? — Меня беспокоит, что ты изображаешь заинтересованность там, где её нет. Улыбка исчезла с его лица. Гермиона поняла, что снова попала в больное место. Почти так же, как после первой лекции, когда обвинила его в стремлении произвести впечатление. Но теперь Драко не ушёл. — Почему ты решила, что её нет? — Потому что я видела тебя на семинарах. Когда тебя действительно что-то интересует, ты выглядишь иначе. Ответ вырвался прежде, чем она успела оценить его смысл. Драко медленно опустился на край дивана рядом с ней. Не слишком близко. Но и не настолько далеко, чтобы Гермиона могла не замечать его бедро возле собственного, тепло его тела и движение ткани, когда он повернулся к ней. — И как же я выгляжу? — спросил он. Голос стал тише. Гермиона закрыла книгу. — Сосредоточенным. — Ещё? — Не таким самодовольным. — Это уже оскорбление. — Ты сам спросил. — Продолжай. Она посмотрела на него. Драко сидел вполоборота, положив руку на спинку дивана за её плечами. Он не касался Гермионы, но поза создавала ощущение, будто пространство вокруг неё стало меньше. — Ты перестаёшь следить за тем, какое впечатление производишь, — сказала она. — Не улыбаешься после каждой фразы. Не проверяешь, смотрят ли на тебя. — А ты, значит, проверяешь? Гермиона почувствовала, как что-то неприятно сладкое сжалось внизу живота. — Наблюдаю. — В исследовательских целях? — Исключительно. Драко наклонился чуть ближе. — И к какому выводу пришла? Она видела, как его взгляд опустился к её губам, а затем вернулся к глазам. Слишком медленно, чтобы это можно было принять за случайность. — Что ты используешь флирт, чтобы получать внимание, не рискуя показать настоящий интерес. На секунду он перестал улыбаться. Гермиона почувствовала почти торжество: попала. А потом его лицо стало спокойнее. — Возможно, — сказал он. — А ты используешь теории, чтобы не говорить о собственных чувствах. Торжество исчезло. — Мы говорили о тебе. — Только потому, что так тебе удобнее. — Я не обязана обсуждать с тобой свои чувства. — Разумеется. Его пальцы лежали на спинке дивана в нескольких сантиметрах от её волос. — Но тогда не стоит сердиться, когда я делаю неправильные выводы. — Какие именно? Драко смотрел на неё так, будто обдумывал, насколько далеко может зайти. — Что тебе не всё равно. У Гермионы пересохло во рту. Она могла отвернуться. Встать. Вернуться к книге. Но осталась на месте. — Самоуверенность — не просто талант, Малфой, — сказала она. — Ты превратил её в полноценное расстройство личности. — Жалость — это не просто эмоция, Грейнджер. Ты используешь её как особенно неубедительное прикрытие. — Мне тебя не жаль. — Тогда что ты почувствовала в библиотеке? Он приблизился ещё немного. Теперь между их лицами оставалось расстояние, которое невозможно было не замечать. Гермиона видела маленький шрам у его подбородка, тёмные ресницы, едва заметную тень щетины. В Хогвартсе его лицо казалось ей слишком гладким, почти надменной маской. Сейчас в нём было больше резкости, взрослости и чего-то опасного именно потому, что она уже знала: за этой уверенностью нет той неуязвимости, которую он изображает. — Раздражение, — ответила она. — Только? — Да. Он усмехнулся, но взгляд остался серьёзным. — Лжёшь. Гермиона медленно вдохнула. — Ты всегда так разговариваешь с женщинами, когда хочешь получить желаемое? — Нет. — Почему? — Обычно мне не приходится так долго ждать честного ответа. Её пальцы сжались на обложке книги. — И что именно ты хочешь услышать? Драко на мгновение замолчал. И в этой паузе было больше правды, чем в любой его провокации. Он хотел услышать, что она заметила его. Что смотрела. Что смех Мелиссы и Сары задел её не потому, что мешал читать. Что между ними происходило нечто, чего не существовало между ним и другими женщинами. Но назвать это первым означало рискнуть. А Драко прекрасно умел играть с чужим желанием, пока собственное оставалось скрытым. — Возможно, что жизнь не ограничивается конспектами, — произнёс он наконец. — Иногда её нужно пробовать, а не анализировать. — Как удобно. Особенно для человека, который пробует только то, что не способно его ранить. Его взгляд стал холоднее. Гермиона сразу поняла, что сказала. На секунду между ними снова возникли все его женщины, улыбки, прикосновения и лёгкие фразы — не как доказательство распущенности, а как способ получать тепло малыми дозами, не подпуская никого достаточно близко. Драко убрал руку со спинки дивана. — Ты думаешь, что знаешь обо мне больше, чем знаешь на самом деле. — Возможно. — Но продолжаешь смотреть. Он поднялся. Гермиона почувствовала неожиданную пустоту там, где только что находилось его тело. — Малфой… Он повернулся у двери своей спальни. Она не знала, что собиралась сказать. Извиниться? Спросить, был ли её вывод верным? Попросить остаться? Ни один вариант не казался безопасным. — Тебе не обязательно устраивать представление каждый раз, когда рядом появляется женщина, — сказала Гермиона. Его лицо стало почти непроницаемым. — А тебе не обязательно делать вид, что это тебя не касается. Дверь закрылась тихо. Гермиона осталась на диване, всё ещё чувствуя возле плеча тепло, которого там больше не было. Книга лежала раскрытой у неё на коленях. Буквы расплывались.

***

Дневник Гермионы Малфой доводит меня до бешенства. Не только потому, что вмешивается в каждое обсуждение и задаёт вопросы именно тогда, когда я уверена в своём ответе. Он как будто находит слабое место в любой теории — и во мне тоже — и надавливает, пока я не перестаю понимать, что именно защищаю: научную позицию или себя. Сегодня он спросил, может ли старый способ защиты однажды начать разрушать жизнь. Я знаю ответ. Я могу объяснить это на семинаре, привести исследования и предложить план терапии. Но я всё равно проверяю двери. Всё равно стараюсь предусмотреть каждый риск. Всё равно делю людей на тех, кому можно доверять, и тех, кому нельзя, потому что промежуточное состояние кажется опаснее любого окончательного решения. А Малфой постоянно оказывается именно посередине. Он флиртовал с Мелиссой и Сарой. Меня это разозлило. Не потому, что я ревную. Я не могу ревновать человека, который мне не принадлежит и никогда не будет принадлежать. Но мне не понравилось, как они к нему прикасались. Особенно потому, что он позволял. Сегодня в гостиной он сидел слишком близко. Я знала, что он делает, и всё равно не отодвинулась. Он сказал, что я лгу. Возможно, впервые я не уверена, что он ошибся.

***

В своей комнате Драко долго стоял возле окна, наблюдая, как в соседних корпусах один за другим гаснут окна. Он мог вернуться в гостиную и продолжить разговор. Мог снова превратить всё в шутку, заставить Гермиону возмутиться и восстановить привычное равновесие. Не вернулся. Потому что в какой-то момент перестал понимать, где заканчивается игра. Он достал кожаную тетрадь. Дневник Драко Я знаю, почему флиртую. Это несложно. Достаточно внимательно посмотреть, улыбнуться, сказать правильную фразу — и человек на несколько минут отдаёт тебе тепло, ничего не спрашивая взамен. Не нужно объяснять прошлое, признавать страх или ждать, когда он увидит что-то неприятное и решит уйти. Мелисса и Сара милые. Красивые. Предсказуемые. Рядом с ними я знаю, кем быть. Грейнджер делает всё значительно сложнее. Она замечает, когда я притворяюсь. Видит разницу между настоящим интересом и представлением. Сегодня сказала, что я выбираю только то, что не способно меня ранить. Я разозлился, потому что она права. В библиотеке она смотрела на Мелиссу так, будто хотела прожечь ей руку. Потом заявила, что не ревнует. Грейнджер ужасно лжёт, когда дело касается её самой. В гостиной я подошёл слишком близко. Хотел увидеть, отодвинется ли она. Не отодвинулась. Я смотрел на её губы. Она заметила. Если бы я наклонился ещё немного, не знаю, что произошло бы. Возможно, она ударила бы меня. Возможно, нет. Второй вариант пугает значительно сильнее. Флирт — временное тепло. С Грейнджер всё иначе. Рядом с ней я действительно чувствую себя живым. И впервые начинаю понимать, почему это не всегда приятно.