Терапия для двоих

Прошла неделя с того вечера, когда Гермиона первой схватила Драко за рубашку и поцеловала его в пустом университетском холле. Семь дней оказалось достаточно, чтобы превратить случившееся в сложную систему избегания. Гермиона вставала раньше обычного, завтракала в своей комнате и уходила в университет прежде, чем Драко появлялся на кухне. В библиотеке она выбирала столы в дальнем зале, на лекциях садилась ближе к преподавателю, а вечером возвращалась либо слишком поздно, либо с таким количеством книг, что один их вид должен был убедить любого разумного человека: она занята, сосредоточена и совершенно не склонна обсуждать произошедшее в коридоре. Драко, к её неудовольствию, оказался разумным лишь наполовину. Он не пытался заговорить о поцелуе, не останавливал её возле двери и не задавал прямых вопросов, однако его молчание было слишком внимательным, чтобы Гермиона могла принять его за равнодушие. Он замечал, как она меняет маршрут, как задерживается в ванной, услышав его шаги в гостиной, как открывает книгу именно в тот момент, когда он входит, хотя несколько секунд назад просто смотрела в одну точку. Иногда ей казалось, что он намеренно позволяет ей продолжать этот спектакль, чтобы проверить, насколько далеко она готова зайти, убеждая себя, что ничего не произошло. Хуже всего было то, что Драко тоже изменил привычки. Он перестал подходить к ней слишком близко, больше не заглядывал через плечо в записи и не использовал каждую случайную встречу на кухне как повод испытать её терпение. Если они одновременно тянулись к чайнику или открывали холодильник, он отступал первым, оставляя ей пространство, о котором она никогда не просила вслух, но которое после поцелуя стало почти физически необходимым. Он услышал её даже там, где она ничего не сказала. Гермиона должна была быть благодарна. Вместо этого она каждый раз ощущала короткое, унизительное разочарование. Поцелуй не исчезал. Он возвращался в самые неподходящие моменты: во время лекции, когда Гермиона пыталась записать классификацию защитных механизмов; в библиотеке, когда чья-то ручка падала на пол и резкий звук вырывал её из чтения; вечером в душе, когда горячая вода касалась губ и память услужливо подменяла её дыханием Драко. Она помнила, как его ладонь легла ей на талию, как вторая рука оказалась в волосах, как быстро исчезла его обычная уверенность, когда она сказала не останавливаться. Особенно она помнила собственное желание. Его уже нельзя было объяснить одним всплеском злости. Нельзя было списать на ревность, напряжение или случайную близость. В тот вечер Гермиона сделала выбор — пусть необдуманный, пусть совершённый без привычной проверки всех возможных последствий, но всё же собственный. И теперь не знала, что делать с женщиной, которая оказалась способна на такой выбор. В конце недели она открыла дневник и несколько минут смотрела на чистую страницу, словно та могла предложить формулировку, достаточно точную, чтобы вернуть происходящему управляемость. Наконец Гермиона написала: Прошла неделя. Неделя с того момента, когда я поцеловала Драко Малфоя. Я продолжаю повторять себе, что это был всплеск эмоций после ссоры, что нас обоих захватило напряжение и что один поцелуй ничего не определяет. Всё это может быть правдой. Но ни одна из этих мыслей не объясняет, почему я помню каждую секунду. Я избегаю его. Делаю вид, что мне нужно больше времени в библиотеке, меняю расписание, ухожу в комнату, едва услышав его шаги. Чем сильнее пытаюсь доказать, что ничего не изменилось, тем очевиднее становится обратное. Он не давит. Не спрашивает. Не подходит ближе. И это почему-то действует на меня сильнее, чем все его прежние провокации. Кажется, часть меня ждёт, что он снова посмотрит на мои губы. Другая часть боится, что тогда я уже не остановлюсь. Гермиона перечитала запись, почувствовала, как лицо заливает жар, и захлопнула дневник с такой силой, будто именно он был виноват в её неспособности перестать думать.

***

Драко справлялся не лучше. Он по-прежнему вставал в обычное время, ходил на занятия, спорил с преподавателями и поддерживал разговоры с одногруппниками, однако за эту неделю впервые обнаружил, что прекрасно отточенное умение изображать спокойствие совершенно не помогает, когда человек, для которого предназначено представление, почти не смотрит в твою сторону. Гермиона избегала его безупречно. Она не устраивала сцен, не требовала забыть о произошедшем и не говорила, что совершила ошибку. Просто исчезала из каждого пространства за несколько минут до его появления, словно решила доказать: физическое соседство ещё не означает близости, а закрытая дверь способна вернуть всё на прежние места. Драко позволял ей. Не потому, что не хотел остановить её возле этой двери, прижать ладонь к дереву рядом с её головой и спросить, действительно ли она ничего не чувствует, когда остаётся с ним наедине. Хотел. Иногда настолько, что приходилось намеренно уходить из блока и несколько часов бродить по кампусу, пока желание не становилось хотя бы управляемым. Но в холле Гермиона сделала шаг сама. Если теперь он начнёт преследовать её, требовать объяснений и использовать собственное желание как аргумент, то превратит тот момент в то, чего она боялась больше всего: в потерю контроля, за которую придётся расплачиваться. Поэтому он ждал. И с каждым днём ожидание всё меньше напоминало уважение к её границам и всё больше — страх услышать, что она жалеет. В пятницу вечером Драко открыл свою кожаную тетрадь. Прошла неделя с того момента, когда Гермиона меня поцеловала. Да, именно Гермиона. Полагаю, я имею право хотя бы в собственных записях перестать называть её Грейнджер, будто фамилия сохраняет между нами безопасное расстояние. Она избегает меня. В столовой, на занятиях, даже в нашем блоке. Вчера я вошёл на кухню, и она ушла с чашкой, в которой ещё даже не успел завариться чай. Если так продолжится, скоро начнёт перемещаться по вентиляции. Я не жалею о поцелуе. Жалею лишь о том, что теперь знаю, как она отвечает, когда перестаёт всё контролировать. Это знание крайне мешает вести себя прилично. Я хочу спросить, что произошло для неё. Хочу снова прикоснуться. Хочу, чтобы она перестала смотреть сквозь меня, будто того вечера не существовало. И одновременно понимаю: если потребую ответа сейчас, она воспримет это как подтверждение всех опасений. Поэтому я молчу. Возможно, это самый зрелый поступок в моей жизни. Ненавижу каждую его минуту. Он закрыл тетрадь и посмотрел на дверь её спальни. За ней было тихо. Драко знал, что Гермиона не спит. Из-под двери пробивалась узкая полоска света, а несколько минут назад он слышал шелест страниц. Он мог постучать, предложить чай, спросить о завтрашнем семинаре — придумать десяток нейтральных причин, каждая из которых позволила бы увидеть её хотя бы на несколько секунд. Не постучал. Некоторые двери следовало научиться не открывать только потому, что когда-то тебе внушили: достаточно сильно захотеть — и всё вокруг обязано уступить.

***

В воскресенье вечером их осторожное равновесие всё-таки нарушилось. Гермиона сидела за общим столом, окружённая книгами, распечатками и листами с диаграммами. Она готовилась к семинару профессора Вудса, посвящённому разработке терапевтических программ, и уже почти час пыталась закончить одну схему, однако стрелки постоянно оказывались не там, где нужно, а мысли возвращались не к учебному материалу, а к человеку, находившемуся за стеной. Дверь спальни Драко открылась. Гермиона не подняла головы. Он вошёл в гостиную с книгой в руке, остановился возле дивана, затем вместо того, чтобы сесть, несколько секунд молча наблюдал за ней. Она чувствовала его взгляд на лице, на пальцах, сжимавших ручку, на пряди волос, которую уже дважды заправляла за ухо и которая снова выбилась. — Всё ещё рисуешь графики, Грейнджер? — спросил он наконец. — Или это схема маршрутов, позволяющих неделю не встречаться с человеком, живущим через две двери? Ручка замерла. — Я готовлюсь к занятию. — Разумеется. — У тебя есть какая-то конкретная причина мне мешать? Драко прошёл в комнату и опустился в кресло напротив. Его движения были нарочито спокойными, но Гермиона заметила, как он несколько раз провёл пальцем по краю закрытой книги, не открывая её. — Хотел проверить, помнишь ли ты, как разговаривать со мной, — ответил он. — Начал подозревать, что после поцелуя у тебя развилась избирательная немота. Гермиона резко подняла голову. — Тише. — Почему? Здесь только мы. Именно это было проблемой. В гостиной горел один торшер. За окнами давно стемнело, в стекле отражались стол, разбросанные бумаги и светлое лицо Драко, казавшееся в мягком освещении менее холодным, чем днём. На нём была тёмная домашняя рубашка, расстёгнутая у горла, волосы после душа ещё не успели высохнуть и лежали иначе, чем обычно. Всё выглядело слишком близко, слишком спокойно и почти интимно — именно так, как Гермиона старалась не представлять их совместные вечера. — Мне нечего обсуждать, — сказала она. — Лжёшь. — Не начинай. — Я ещё не начинал. Ты бы заметила. Он произнёс это без улыбки, и оттого слова прозвучали значительно серьёзнее. Гермиона опустила взгляд к записям. — Это был поцелуй, Малфой. Не договор, не обещание и не основание требовать отчёта о моих мыслях. — Я ничего не требовал. — Ты только что пришёл и обвинил меня в том, что я тебя избегаю. — Потому что ты меня избегаешь. — Возможно, мне просто нравится проводить время без твоих комментариев. — Тогда почему ты перестаёшь дышать каждый раз, когда я вхожу в комнату? Гермиона почувствовала, как пальцы сильнее стиснули ручку. — У тебя поразительная способность принимать любую человеческую реакцию за доказательство собственной неотразимости. — Не любую. Драко поднялся. Он не спешил, но каждый его шаг сокращал расстояние, которое Гермиона всю неделю так тщательно сохраняла. Она заставила себя остаться на месте, хотя сердце уже билось быстрее, а в памяти вспыхнул тот короткий момент перед вторым поцелуем, когда Драко спросил, нужно ли остановиться. Он подошёл к столу и остановился с противоположной стороны. — Только твою, — сказал он. Гермиона закрыла блокнот. — Ты действительно не понимаешь, почему мне нужно время? — Понимаю лучше, чем тебе хотелось бы. — Тогда оставь меня в покое. — Я оставлял. Семь дней. — Это не такой большой срок. — Для человека, который каждое утро видит дверь твоей спальни и знает, что за ней находится женщина, попросившая его не останавливаться, — довольно большой. Жар мгновенно опустился ниже, тяжёлой волной прошёл по телу, и Гермиона возненавидела его за то, что он произнёс это вслух. Ещё сильнее — себя за реакцию. — Ты обещал не превращать случившееся в ошибку. — Именно поэтому я здесь. — Очень любопытная логика. — Ошибкой это станет, если мы оба будем притворяться, что ничего не произошло, пока напряжение не превратится в новую ссору. Гермиона усмехнулась без веселья. — А твой вариант — немедленно всё прояснить, получить ответ и вернуть себе ощущение контроля? Драко замер. Удар пришёлся точно. — Возможно, — сказал он после короткой паузы. — А твой — избегать ответа до тех пор, пока вопрос не исчезнет сам? — Я не знаю ответа. — Это уже ответ. — Нет. Это признание, что мне нужно время. Он медленно обошёл стол. Гермиона поднялась прежде, чем он оказался рядом. Стул тихо отъехал назад, и теперь их разделяло около шага — достаточно, чтобы не касаться, но слишком мало, чтобы делать вид, будто разговор остаётся исключительно разумным. — Я не прошу тебя решить, что между нами будет, — сказал Драко. — Я хочу понять только одно: ты жалеешь? Она встретила его взгляд. В нём не было привычного вызова. Под спокойствием скрывалось напряжение, почти страх, который он позволял увидеть лишь потому, что устал прятать его за насмешкой. — Нет, — ответила Гермиона. Одно слово изменило всё. Плечи Драко едва заметно опустились, словно он несколько дней держал на них тяжесть, существование которой сам отказывался признавать. Его взгляд снова скользнул к её губам, но он не приблизился. — Тогда почему ты от меня бежишь? — Потому что не жалеть — не то же самое, что быть готовой продолжать. — Хорошо. — И потому что рядом с тобой я не понимаю, где заканчивается настоящий интерес и начинается твоя очередная игра. Лицо Драко стало жёстче. — Я уже говорил, что ты мне небезразлична. — А потом флиртовал с Меган, смеялся, отступал, снова приближался и превращал каждый серьёзный разговор в непристойный намёк. — Потому что иногда намёк безопаснее правды. — Для тебя. — Да, для меня. Он сказал это без оправданий. Гермиона растерялась сильнее, чем если бы он начал спорить. — Я не горжусь этим, — продолжил Драко. — Но если я говорю прямо, ты можешь отказать настоящему мне. Если шучу, всегда остаётся возможность сделать вид, что ничего серьёзного не предлагал. — Именно поэтому тебе нельзя доверять. — Нет. Именно поэтому мне трудно доверять самому себе. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Гермиона понимала, что должна ответить, однако внутри не находилось готовой формулировки. Перед ней снова был не тот Малфой, с которым удобно спорить, а человек, который сам называл собственные слабости и не позволял ей спрятаться в привычном возмущении. — Я не могу обещать, что перестану бояться, — сказала она наконец. — Я не прошу. — И не могу обещать, что захочу отношений. Последнее слово прозвучало непривычно. Слишком серьёзно для того, что пока состояло из одного поцелуя, ревности и нескольких разговоров, каждый из которых едва не закончился новой ссорой. Драко едва заметно усмехнулся. — Грейнджер, мы ещё не решили, кому принадлежит средняя полка холодильника. До обсуждения отношений существует несколько административных этапов. Она почувствовала, как напряжение немного ослабевает. — Вот опять. — Что? — Ты шутишь. — Потому что сейчас тебе стало страшно. — Мне не страшно. — Конечно. На этот раз усмешка не была оружием. Скорее осторожной попыткой вернуть им возможность дышать. Драко отступил первым. — Я не стану тебя торопить, — сказал он. — Но и делать вид, что поцелуя не было, тоже не буду. — Я этого не требовала. — Ты даже не смотрела на меня неделю. — Я смотрела. Его бровь поднялась. Гермиона поняла, что сказала. — Иногда, — добавила она сухо. — Исключительно в исследовательских целях? — Разумеется. — Тогда не смею мешать научной работе. Он взял книгу с кресла и направился к своей комнате. Возле двери остановился, но не обернулся. — Спокойной ночи, Гермиона. Она смотрела на его спину. — Спокойной ночи, Драко. Его рука на дверной ручке замерла на секунду. Потом он ушёл. Гермиона вернулась к столу и обнаружила, что схема, над которой работала целый час, больше не имеет никакого смысла. Она провела ладонью по лицу, закрыла блокнот и решила, что сегодня уже не сможет сделать ничего полезного. Ошиблась. Разговор оказался полезнее всех её попыток его избежать. На следующий день профессор Вудс вошёл в аудиторию с толстой папкой под мышкой и выражением человека, который собирался сообщить студентам нечто одновременно интересное и крайне неудобное. В отличие от Макклинтона, он почти никогда не начинал занятие с философских вопросов и не позволял дискуссии уходить далеко от плана. Высокий, темноволосый, в строгих прямоугольных очках, Вудс преподавал разработку терапевтических программ и относился к методологии с уважением, почти граничащим с религиозным. Он положил папку на кафедру, дождался тишины и написал на доске: ИТОГОВЫЙ ПРОЕКТ — 12 НЕДЕЛЬ По аудитории прошёл тяжёлый вздох. — Рад вашему энтузиазму, — сказал Вудс. — Проект займёт оставшуюся часть семестра и будет составлять сорок процентов итоговой оценки. Вы будете работать в парах над созданием терапевтической программы, объединяющей классические и современные подходы. Я не хочу увидеть механическую смесь из пяти техник, собранных потому, что каждая из них вам нравится. Вам придётся выбрать конкретный запрос, провести анализ механизмов проблемы, обосновать интеграцию и разработать последовательный протокол. Гермиона уже писала. Двенадцать недель. Теоретическая база, концептуализация, структура сессий, критерии включения и исключения, оценка рисков, этические ограничения, материалы для клиента. Задание было огромным, сложным и именно поэтому почти идеальным. Подобные проекты возвращали ей ощущение устойчивости: существовала задача, требования, срок и возможность сделать всё настолько хорошо, насколько позволяли знания. — Кроме теоретической части, — продолжил Вудс, — каждая пара проведёт пилотное тестирование отдельных элементов программы на учебных симуляциях и добровольцах из закрытой исследовательской группы. Никакой самостоятельной работы с клиническими клиентами. Все упражнения проходят под наблюдением преподавателя, с письменным согласием участников и возможностью остановиться в любой момент. Несколько студентов разочарованно застонали, очевидно, уже представляя себя ведущими полноценной терапии. — Если кого-то огорчает отсутствие возможности экспериментировать на живых людях без подготовки, советую сменить профессию до конца недели, — спокойно добавил профессор. Гермиона едва заметно улыбнулась. — Вы будете оцениваться не только за конечный продукт, но и за процесс сотрудничества: распределение обязанностей, умение пересматривать решения, реагировать на обратную связь и справляться с разногласиями. Улыбка исчезла. Вудс открыл список. — Пары я назначил сам. Выбирал исходя из ваших сильных сторон и областей, в которых каждому из вас полезно научиться работать иначе. Поэтому обмены не предусмотрены. Гермиона почувствовала нехорошее предчувствие ещё до того, как он начал читать фамилии. В мире существовало множество студентов, с которыми она могла бы создать прекрасный проект. Наоми обладала хорошей клинической интуицией, Том прекрасно разбирался в исследованиях, Сара интересовалась CFT и уже собирала материалы о стыде. Вудс назвал несколько пар. Гермиона записала их машинально. — Грейнджер и Малфой. Её ручка остановилась. По аудитории прошёл тихий смешок, почти сразу затихший: за последние недели одногруппники успели понять, что споры между Гермионой и Драко могут быть увлекательными лишь до тех пор, пока не оказываешься рядом с эпицентром. Она медленно обернулась. Драко сидел в конце аудитории, откинувшись на спинку стула. На его лице появилась широкая, совершенно неприличная улыбка. Он слегка поднял руку, словно благодарил профессора за особенно удачный выбор. Гермиона отвернулась прежде, чем он успел прочитать её реакцию. Три месяца. Совместные исследования, вечера над материалами, распределение задач, постоянные обсуждения и необходимость находиться рядом не потому, что администрация ошиблась с комнатой, а потому, что от этого будет зависеть почти половина итоговой оценки. Три месяца с человеком, которого она неделю пыталась не замечать и прошлой ночью впервые назвала по имени без злости. Вудс продолжал объяснять требования, но Гермиона уже почти не слышала. В голове стремительно выстраивались практические возражения: конфликт стилей, невозможность конструктивного взаимодействия, риск постоянных споров, отсутствие профессиональной дистанции. Последний пункт она немедленно вычеркнула даже мысленно. После занятия Гермиона дождалась, пока большая часть студентов выйдет в коридор, и подошла к кафедре. — Профессор Вудс, можно обсудить распределение пар? Он посмотрел на неё поверх очков. — Можно обсудить. Изменить — значительно менее вероятно. — У нас с мистером Малфоем совершенно разные способы работы. Мы спорим практически по каждому вопросу, и я опасаюсь, что это может повлиять на качество проекта. — Мисс Грейнджер, пары были составлены именно на основании различий. — Но существует разница между взаимодополняющими взглядами и постоянным конфликтом. — Согласен. Вам предстоит научиться не превращать первое во второе. Гермиона глубоко вдохнула. — Я серьёзно отношусь к этому заданию. — Именно поэтому вы работаете с мистером Малфоем. Она нахмурилась. Вудс закрыл папку и опёрся ладонями о кафедру. — Вы обладаете исключительной способностью структурировать материал, видеть пробелы, собирать доказательства и превращать сложную информацию в последовательную систему. Однако иногда настолько быстро находите решение, что перестаёте замечать человека, который в него не помещается. Мистер Малфой, напротив, хорошо улавливает функцию поведения, противоречия и неочевидные мотивы, но способен бесконечно исследовать сложность, лишь бы не взять ответственность за конкретное решение. Гермиона молчала. Профессор продолжил: — По отдельности вы оба сильные студенты. Вместе можете создать выдающуюся работу — при условии, что научитесь сотрудничать, а не использовать проект как возможность выяснить, кто из вас умнее. — Дело не в этом. — Тогда в чём? Вопрос прозвучал спокойно, но Гермиона почувствовала, как к щекам приливает тепло. Она не могла сказать: мы живём вместе, несколько дней назад поцеловались, неделю избегали друг друга, а вчера до полуночи обсуждали, означает ли этот поцелуй хоть что-нибудь. — Между нами существует… определённая история, — осторожно сказала она. — У большинства людей, работающих вместе дольше двух недель, появляется история. — Наша несколько сложнее. — О чём это мы? Голос Драко раздался за её спиной. Гермиона закрыла глаза. Он подошёл к кафедре с привычной неторопливостью, однако она сразу поняла: Драко слышал как минимум последнюю часть разговора. В одной руке он держал тетрадь, второй поправлял манжету рубашки, а в глазах уже появилось то опасное веселье, которое обычно означало, что через несколько секунд она пожалеет о его присутствии. — Обсуждаем вашу пару на проект, — ответил Вудс. — Мисс Грейнджер считает, что личные разногласия могут помешать работе. — Понятно. Драко посмотрел на неё. В его взгляде промелькнуло что-то острое. Не насмешка — скорее разочарование, которое он немедленно спрятал. — Неловкость действительно существует, профессор, — сказал он. Гермиона почувствовала приближение катастрофы раньше, чем он продолжил. — Мы поцеловались. Тишина наступила мгновенно. Вудс моргнул. Гермиона ощутила, как всё тепло тела сосредоточилось в лице. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы повернуться к Драко, и за это время желание убить его успело пройти путь от эмоционального импульса до почти подробного плана. — Малфой, — произнесла она тихо. Он встретил её взгляд. На секунду Гермиона увидела в его глазах собственную ошибку — момент, когда Драко понял, что зашёл слишком далеко. Затем включилась привычная защита: уголок губ поднялся, плечи расслабились, голос снова стал беззаботным. — Это шутка, профессор. Грейнджер просто немного драматизирует наше творческое несовпадение. Исправление оказалось хуже самого признания. Сначала он вынес их поцелуй в пространство между ними и преподавателем, сделал интимный момент предметом чужого внимания, а потом назвал его шуткой — именно так, как Гермиона боялась с самого начала. Вудс перевёл взгляд с одного на другого. Он явно понял, что происходит нечто, во что ему совершенно не хочется быть посвящённым. — Ваши личные отношения не входят в критерии оценки, пока не нарушают учебный процесс, — сказал он сухо. — Пара остаётся прежней. К концу недели жду выбранную тему и предварительное распределение обязанностей. Он взял папку. — И настоятельно рекомендую обсуждать остальное за пределами моей аудитории. Профессор вышел. Дверь закрылась. Гермиона медленно повернулась к Драко. — Ты совсем потерял рассудок? Её голос звучал негромко. Именно поэтому Драко перестал улыбаться. — Я не собирался… — Ты рассказал преподавателю, что мы поцеловались. — Ты пыталась добиться замены партнёра. — Это не даёт тебе права обсуждать со всеми мою личную жизнь! — Нашу. — Не смей. Гермиона подошла ближе. Гнев был таким сильным, что тело почти не помещало его: пульс отдавался в висках, пальцы дрожали, дыхание становилось коротким. — Сначала ты произносишь правду, которую я не давала тебе права рассказывать, а потом объявляешь её шуткой. Ты хоть понимаешь, что именно сделал? Драко сжал челюсть. — Понимаю. — Нет. Если бы понимал, не стоял бы сейчас с таким выражением лица. — С каким? — Будто всё можно исправить одной красивой фразой. Он отвёл взгляд. — Я увидел, что ты собираешься отказаться от работы со мной. — Речь шла о проекте. — Речь всегда идёт о чём-то другом, когда тебе становится страшно. Гермиона почувствовала новый всплеск ярости. — Не превращай это в мой страх. Ты нарушил границу. Драко снова посмотрел на неё. Защитная усмешка исчезла окончательно. — Да. Одно слово прозвучало тяжело. Гермиона замерла. — Да, — повторил он. — Я не имел права говорить ему. И тем более не должен был после этого называть случившееся шуткой. Она не ожидала признания. Не сразу. Не без попытки переложить вину. — Тогда зачем? Драко провёл ладонью по волосам. — Потому что ты стояла здесь и пыталась сделать так, чтобы следующие три месяца мы почти не виделись. Потому что вчера сказала, что не жалеешь, а сегодня снова начала искать способ отойти подальше. И потому что на секунду мне захотелось заставить тебя признать: проблема не в наших рабочих стилях. — И ты решил унизить меня перед профессором? — Нет. Я решил произнести правду, которую ты пыталась спрятать. А когда увидел твоё лицо, испугался и превратил её в шутку. Гермиона смотрела на него. — Ты снова сделал именно то, о чём мы говорили вчера. — Знаю. — Как только честность стала неудобной, ты отступил. — Знаю. Его спокойное согласие лишало её привычной возможности продолжать атаку. Драко не защищался, не усмехался и не заставлял её доказывать очевидное. Просто стоял перед ней и позволял видеть последствия собственного поступка. Это не уменьшало злости. Но делало её сложнее. — Я не хотела менять партнёра только из-за поцелуя, — сказала Гермиона. — Только? Она сжала губы. — В основном из-за того, что мы можем потратить три месяца на споры. — Мы можем потратить их на лучший проект на курсе. — Самоуверенность снова вернулась. — Она никуда не уходила. Драко чуть приблизился, но остановился на безопасном расстоянии. — Ты действительно считаешь, что Том, Наоми или любой другой человек заставит тебя работать лучше? — Они хотя бы не будут превращать каждое обсуждение в личную дуэль. — Нет. Они согласятся с твоей первой схемой, потому что она будет умной, подробной и почти безупречной. А потом ты никогда не узнаешь, чего в ней не хватало. — А ты, разумеется, единственный способен это увидеть. — Нет. Но я единственный на курсе, кто не боится сказать тебе, что ты ошибаешься. — Ты получаешь от этого подозрительно много удовольствия. — Только когда у тебя появляется это выражение лица. Гермиона сверкнула глазами. — Какое? — Будто ты выбираешь между контраргументом и убийством. Она хотела рассердиться сильнее, но вместо этого почувствовала предательское желание улыбнуться. Сдержала его. — Поцелуй ничего не гарантирует, — сказала она. — И проект не даёт тебе права возвращаться к нему всякий раз, когда мы не согласны. — Согласен. — Никакого флирта во время работы. Драко задумался. — Определи флирт. — Ты прекрасно понимаешь. — Боюсь, мои естественные манеры могут быть ошибочно истолкованы. — Малфой. — Хорошо. Никаких намеренных провокаций сексуального характера во время официальных обсуждений проекта. — Почему формулировка звучит так, будто ты составляешь договор с лазейками? — Потому что мы оба знаем: неофициальные обсуждения могут оказаться значительно интереснее. — Вот об этом я и говорю. Он тихо рассмеялся, но сразу стал серьёзным. — Я постараюсь. — Этого недостаточно. — Тогда скажу иначе. Если ты попросишь остановиться, я остановлюсь. Гермиона вспомнила коридор. Его ладонь на талии. Собственное «не останавливайся». То, как он услышал её в саду, когда она сказала «не сейчас», и как сразу отступил. — Хорошо, — произнесла она тише. Несколько секунд они молчали. Аудитория опустела, за дверью слышались шаги студентов и отдалённые голоса. На доске всё ещё оставались слова профессора Вудса: ИТОГОВЫЙ ПРОЕКТ — 12 НЕДЕЛЬ. Двенадцать недель. — Нам нужна тема, — сказала Гермиона, поворачиваясь к доске. — Уже есть несколько идей. — Разумеется. — Терапевтическая программа для людей, которые одновременно хотят близости и делают всё возможное, чтобы её разрушить. Гермиона медленно посмотрела на него. — Это не смешно. — Я не шучу. В его лице действительно не было насмешки. — Можно исследовать тревогу привязанности, избегание уязвимости и способы, которыми защитное поведение поддерживает одиночество, — продолжил Драко. — Объединить когнитивную работу с убеждениями, ACT, CFT и поведенческие эксперименты. Отдельно включить навыки распознавания границ и восстановления после конфликтов. Гермиона ненавидела, насколько хорошей была идея. — Слишком широкая тема. — Значит, сузим. — Нужна конкретная группа. — Молодые взрослые после травматического опыта. Она задумалась. Это могло работать. Существовало достаточно исследований о привязанности, посттравматических изменениях, избегании близости, стыде и гиперконтроле. Можно было создать последовательный протокол, в котором принятие не заменяло действия, а структура не превращалась в попытку исправить человека. — Программа должна быть трансдиагностической, — сказала Гермиона, уже мысленно выстраивая блоки. — Иначе мы увязнем в диагностических критериях. — Согласен. Она посмотрела на него с подозрением. — Так быстро? — Я способен соглашаться, когда ты права. — Нужно будет зафиксировать дату. Драко улыбнулся. — Начинаем сегодня вечером? Гермиона хотела отказаться. После случившегося ей требовалось расстояние, время и как минимум несколько часов, чтобы перестать мысленно возвращаться к сцене перед профессором. Но теперь проект существовал независимо от их чувств. И, возможно, был единственной безопасной формой близости, на которую они пока были способны. — В семь, — сказала она. — В гостиной. Сначала составим список источников и ограничим тему. — Я приготовлю ужин. — Это не обязательно. — Знаю. Именно поэтому предложение прозвучало опаснее любого флирта. Гермиона собрала бумаги. — И ещё, Драко. — Да? — Никогда больше не рассказывай о нас другим людям без моего согласия. Он выдержал её взгляд. — Никогда. На этот раз в его голосе не было ничего, за чем можно было бы спрятаться. Вечером они сидели за общим столом, разделив его не на две половины, как когда-то предлагала Гермиона, а на три: её книги, его статьи и пространство посередине, где постепенно возникал первый черновик проекта. Ужин стоял рядом, почти забытый. Драко приготовил ризотто с грибами и белым вином, Гермиона дважды сказала, что оно прекрасно, а затем настолько погрузилась в обсуждение структуры, что перестала замечать собственную тарелку. Они спорили. Разумеется. Но теперь спор не разрушал работу. Гермиона сокращала слишком общие формулировки Драко, он вычёркивал упражнения, которые выглядели убедительно на бумаге, но не имели понятной функции. Она требовала определить критерии эффективности, он напоминал, что не всякое изменение можно измерить за одну неделю. Иногда их голоса становились громче, иногда один из них замолкал, обдумывая чужой аргумент, и в эти моменты Гермиона начинала понимать, что профессор Вудс видел в их паре не только потенциальную катастрофу. Около одиннадцати она откинулась на спинку стула и посмотрела на заполненный лист. — Это хороший план. — Практически признание в любви. — Не порть. — Хорошо. Драко собрал пустые тарелки и отнёс на кухню. Гермиона наблюдала, как он включает воду, закатывает рукава и начинает мыть посуду, не оставляя её до утра. Несколько недель назад подобная сцена показалась бы ей невероятной. Теперь в ней было что-то привычное, почти тёплое. И всё же память хранила, как эти руки держали её за талию. Драко почувствовал взгляд и обернулся. — Что? — Ничего. — Ты смотришь. — У меня есть глаза. Его губы медленно изогнулись. Он узнал собственную фразу. Гермиона тоже. Несколько секунд между ними существовало то самое напряжение, которое они договорились не приносить в официальную работу. Проект был закончен на сегодня, листы сложены, книги закрыты. Формально запрет больше не действовал. Драко выключил воду и вытер руки полотенцем. — Идёшь спать? — Да. — Спокойной ночи, Гермиона. Она собрала бумаги и направилась к спальне, но возле двери остановилась. — Драко. Он поднял взгляд. — То, что ты сказал профессору… я всё ещё злюсь. — Знаю. — Но поцелуй не был шуткой. Лицо Драко стало совершенно неподвижным. — Знаю, — повторил он, уже тише. Гермиона вошла в комнату. Дверь закрылась. Замок снова не щёлкнул.

***

Дневник Гермионы Нас назначили работать вместе над проектом на три месяца. Когда профессор Вудс назвал наши фамилии, первым желанием было попросить замену. Я сказала себе, что причина в наших постоянных конфликтах и разных стилях работы. Это не вся правда. Мне страшно проводить с Драко ещё больше времени. Страшно привыкнуть к вечерам за одним столом, его ужинам, спорам, голосу из кухни и тому, как он смотрит на меня, когда забывает улыбаться. Страшно, что через три месяца совместная жизнь перестанет казаться административной ошибкой. Сегодня он сказал профессору, что мы поцеловались. Я была в ярости. Потом он назвал это шуткой, и это оказалось ещё хуже. Именно этого я боюсь: что в момент, когда между нами появляется что-то настоящее, он снова превратит это в игру, чтобы не рисковать. Но на этот раз он признал, что поступил неправильно. Не спорил. Не обвинял меня. Просто сказал, что испугался. Мы выбрали тему проекта: избегание близости после травматического опыта. Профессор Вудс либо гениальный преподаватель, либо человек с крайне жестоким чувством юмора. Первый вечер работы прошёл хорошо. Подозрительно хорошо. Наши подходы действительно дополняют друг друга, и мне неприятно признавать, что Драко замечает в моих идеях то, что я сама упускаю. Я сказала ему, что поцелуй не был шуткой. Это всё, что пока могу дать. Но, кажется, он понял.

***

Драко дождался, пока за дверью спальни Гермионы перестанут звучать шаги, и только потом открыл тетрадь. Дневник Драко Сегодня профессор Вудс назначил нас с Гермионой на совместный проект. Она немедленно попыталась от меня избавиться. Я отреагировал с присущими мне зрелостью и достоинством: сообщил профессору, что мы поцеловались. До сих пор не понимаю, каким образом человек, способный рассуждать о сложнейших терапевтических моделях, иногда принимает решения хуже четырнадцатилетнего подростка. Она была права. Я не имел права рассказывать. Особенно не имел права после этого называть правду шуткой. Я сделал это именно в тот момент, когда увидел её испуг. Как всегда: сказал что-то настоящее и немедленно уничтожил собственную честность, прежде чем это успел сделать кто-нибудь другой. Она всё ещё злится. Но не отказалась от проекта. Мы выбрали тему, которая с пугающей точностью описывает нас обоих: люди, желающие близости и использующие все доступные способы, чтобы её не допустить. Если профессор сделал это намеренно, я начинаю его уважать и одновременно желать ему неприятной смерти. Работа с Гермионой оказалась… правильной. Она придаёт форму тому, что у меня существует только как ощущение. Я заставляю её останавливаться там, где схема становится важнее человека. Вместе у нас может получиться нечто действительно хорошее. В конце вечера она сказала, что наш поцелуй не был шуткой. Я знал. Но услышать это оказалось важнее, чем я готов признать. Три месяца. Вероятно, мы либо создадим лучший проект на курсе, либо окончательно разрушим друг друга. Впервые второй вариант не кажется неизбежным.