soft grunge

Воротник неприятно передавливает горло, будто не давая кислороду, такому необходимому сейчас, проникнуть прямо в лёгкие. В белоснежной рубашке жутко неудобно и жарко, ведь август ещё не успел прикрыть за собой дверь, когда прощался, оставляя после себя палящее солнце и совсем лёгкий ветерок свежести. Из-под тонких капроновых колготок наружу лезут разбитые недавно в кровь коленки, но тёмное кружево удачно скрывает эти грубые отметины асфальта. И говорить не стоит про юбку, потому что она сковывала каждое движение из-за своей длины, заставляя Сашу постоянно придерживать край свободной рукой. Мама ей сказала, что на первое сентября идти в чём-то женственном обязательно, поэтому откопала единственную юбку, которая у Крючковой вообще была и которую она старательно запхала когда-то в дальний угол шкафа. И та, как назло, не доставала даже до середины бедра, постоянно подскакивая только выше.  Но сейчас даже это её волновало меньше, чем трусящиеся коленки и подрагивающие кисти рук, в которых она несла приличных размеров букет для нового классного руководителя в совершенно новой школе. Её детский страх перемен подкрадывался к горлу, кусался за и без того худющие ноги. Всё та же мама настояла на том, что школу нужно сменить на более благополучную, раз уж её Александра с отличием закончила предыдущие девять классов. И теперь они вместе спешили к огромному сооружению, из которого музыка кричала, кажется, на весь микрорайон: мама напомаженная, надушившаяся так, что можно случайно потерять сознание, если хоть пару минут простоять рядом, одетая в свой самый парадный шмот и на каблучищах со шпилькой, и Саша, у которой паника читается в огромных голубых глазах, кудри именно сегодня решили улечься не лучшим образом, а шлейки нового рюкзака неприятно давят на плечи. Но абсолютно вся паника увеличивается в стократном размере и, как кувалда, бьёт по голове, заставляя почти упасть в обморок, больно разбив голову об плитку цементную чуть ли не на главном крыльце школы, потому что рядом стоит девчонка, от одного вида на которую сжимаются все внутренности. У неё волосы тёмные, блестящие, собраны в хвост небрежный, ногти плешиво выкрашены в чёрный, будто маркером, с пухлых губ не сползает улыбка, от которой на щеке появляется невинная ямочка, на ней надетая наспех блузка, за спиной большой портфель, а в руках охапка пахучих роз. Девчонка эта бесконечно вертится, с кем-то перешёптывается, пытаясь ладошкой сдержать смешки негромкие, хлопает длиннющими ресницами и, боже, так красиво и мягко улыбается.  И именно в этот момент Саша, пропустив парочку ударов сердца в грудной клетке, понимает, что ближайшие два выпускных класса в школе точно не смогут пройти спокойно, а она сама абсолютно точно не сможет всю себя вкладывать исключительно в учёбу и подготовку к экзаменам. Потому что Сонечка Кульгавая – сплошное искусство. 

***

У Саши Крючковой каждое утро теперь – ритуал. Она боится проспать не потому, что назойливый классный руководитель обязательно наберёт маме, и та потом вставит люлей по самое не хочу, а потому что её главный ритуал – это Сонечка. Сонечка, которая сидит на парте перед ней со своей подружкой-одноклассницей, болтает на каждом уроке, получает бесконечное количество замечаний, мастерски списывает и даже на стуле усидеть ровно не может.  Сашу из-за роста посадили чуть ли не на самую последнюю парту первого ряда, но она не сопротивлялась совсем, ведь лучше места для наблюдения за своим произведением искусства ей не найти. Она так и сидит, абсолютно каждый урок сверля спину впереди сидящей, иногда, когда та снова ворочается, может мимолетно взглядом словить очертания лица, ясные глаза, обрамленные длинными ресницами, губы, которые даже на вид выглядят очень мягкими, и ямочки на щеках.  Крючкова иногда вообще забывает об учебе, когда так сильно засматривается: пропускает мимо ушей слова преподавателей, а потом густо краснеет от того, что ей приходится переспрашивать. Но ничего с собой поделать не может, ведь Сонечка как самая популярная картина, висящая в Лувре, ведь чтобы на неё хоть мельком взглянуть, очереди километровые выстраиваются. И люди готовы ждать сколько потребуется, потому что ради произведений искусства могут пойти и не на такое. Но крах всей личности Сашеньки, что была выстроена шатко мелкими кирпичиками, наступает, когда Сонина соседка по парте начинает встречаться с их общим одноклассником и, конечно же, хочет сидеть рядом с ним. Именно тогда, одним октябрьским утром, когда все уныло плетутся в школу, попутно зевая, а на небе тонкой пеленой восход солнца рисуется, назойливо и ярко окрашивая всё светом, режущим глаза, Крючкова на стуле рядом с собой замечает уже знакомую сумку с кучей брелоков.  И именно в этот момент сердечко почти замирает на долю секунды, а после начинает в груди колотиться так, что в диафрагме ритмом отдаёт бешеным, задевая абсолютно все остальные органы хрупкого тела. Но звонок на урок отдает мерзким эхом в ушах, заставляя Сашеньку покорно усесться на своё место, от нервов ёрзая на стуле, и ждать, когда в кабинет с грохотом влетит Кульгавая, извиняясь, как обычно, за опоздание. Но они обе будут знать, что та просто старалась побыстрее докурить сигарету в туалете.  Так и происходит. Сонечка влетает за свою новую четвертую парту первого ряда, надушенная своими сладкими и такими терпкими духами так, что Крючкова прямо на месте может задохнуться то ли от удушающе-приятного запаха летнего цветочного поля, то ли от того, что теперь она будет сидеть рядом с той, от одного взгляда на которую сердце уходит в самые пятки. И теперь покоя и сосредоточенности на каждом предмете Саше точно не стоит ждать, ведь они испаряются раз и навсегда именно в тот день. Теперь в воздухе витают ионы наэлектризованные, что от одного неосторожного движения способны соединиться в реакцию и взорваться. Потому что Кульгавая не умеет молчать от слова совсем, постоянно вертится, тычет ручкой в спину своей подружке, что теперь оказалась перед ней, а ещё очень много подкалывает Сашу, отчего та моментально густо краснеть начинает и отворачивается чуть, прячась ладошкой аккуратно. Но Соня упорно продолжает доставать её: тычет пальцем в бок и коротко хихикает после, когда Крючкова почти на месте подпрыгивает; бесконечно переспрашивает, что же сейчас произнес учитель, потому что «Да блять, она так бубнит, что я ни одного слова не поняла»; абсолютно открыто списывает все возможные самостоятельные и проверочные работы, заглядывая в чужую тетрадь и успевая только возмущаться по поводу неразборчивого почерка.  А Саша готова мириться с чем угодно, лишь бы Кульгавая продолжала сидеть с ней, нелепой и тихой новенькой, а не с кем-то другим из своего обилия подружек в классе. Честно говоря, она сама не понимала, почему Сонечка выбирает именно её, ведь Крючкова не отличалась гениальными знаниями, и в её дневнике помимо пятерок было ещё немало других отметок. Она не хохотала с каждой глупой шутки, хотя, может быть, и очень хотела этого втайне, лишь тихонечко отвечала на все вопросы и объясняла непонятные темы.  — Саааш, — Кульгавая как обычно растягивает гласные, словно жвачку.  — М? — та только бурчит в ответ, потому что лабораторка по физике в самом разгаре и нужно успеть уложиться в сорок пять минут.  — А чё за букву она на доске написала, я не понимаю.  Крючкова тяжело вздыхает, ищет глазами нужный символ на грязно-зелёной доске, что мелом исписана уже вдоль и поперёк, и шепчет себе под нос:  — И как тебя вообще в десятый класс взяли?  Соня прыскает, валясь головой на парту, но эта фраза звучит совсем не обидно, даже как-то заботливо и тепло, потому что сказано Сашей. Из её уст даже самый дурацкий подкол будет звучать неимоверно правильно и нежно, как звучат слова мамы в детстве. Ей рядом с Сашей очень хорошо, а главное – безопасно. Ей нравится смотреть, как та смешно бесится от пошлых ребяческих шуток; как красится в пунцовый до кончиков ушей, когда их руки случайно соприкасаются из-за тесноты общей парты; как всё равно выбирает решить им два варианта контрольной, потому что Сонечка физику никогда нормально не понимала. А учителя уже начинали грозиться, что к чертям собачьим их рассадят, ведь сколько можно болтать на занятиях? Но как бы не пытались их разделить, Кульгавая всё равно абсолютно каждое утро прибегала, конечно же, опоздав, и усаживалась к Саше, коротко ту приобнимая одной рукой, чтобы совсем уж девчонку не смущать.  Через какое-то время они даже обмениваются контактами по инициативе Сонечки, потому что она всегда забывала записывать домашнее задание, да и вообще дневник в школу выбирала не носить. И теперь Крючковой стало ещё волнительнее брать в руки телефон, ведь каждый раз она одновременно боялась и робко надеялась увидеть там сообщение от контакта «Легавая». Родная мать не понимала, что вообще с ее дочерью происходит, только вечно приставала с расспросами к Сашеньке. Вроде бы и школу поменяли, и она действительно учиться прилежней начала, приносила больше пятерок, но у опекающей матери создавалось перманентное ощущение того, что она лишь в облаках витает, абсолютно не обращая внимания на окружающий мир, особенно, когда дочь на свое имя отзывалась дай бог с третьего раза. Будто в голове Крючковой вместе с такими привычными мыслями о домашних заданиях и дополнительных занятиях, появилось окошко для чего-то совершенно нового и неизведанного, что заставляло пялиться в экран телефона от каждого нового уведомления, выбирать одежду в школу по полчаса, всегда прыскаться крепким парфюмом, что ей совсем не соответствовал, перед выходом и бесконечно поправлять прическу, усмиряя взъерошенные кудри. 

Легавая

ты сделала матешу??

Саша да

Легавая

кинь мне

пожалуйста

Саша доступ к гдз отключили? 

Легавая

смешно

ну пожалуйста

Саша  ладно, жди  И Крючкова скинет всё и всегда. Сонечке стоит лишь раз попросить, как та уже готова весь мир к ногам живого искусства преподнести. 

***

Сегодня почти все старшие классы их школы вывезли за город на экскурсию в музей под открытым небом. Саша, может быть, и не поехала бы, но, как только классный руководитель объявил набор учащихся в поездку, Кульгавая первой дёрнула руку вверх да так высоко, что чуть не ударила свою соседку по парте, но, быстро опомнившись, схватила чужую ладошку и тоже подняла повыше, чтобы заметили и в списки первыми записали их фамилии.  И теперь несколько стареньких жёлтых автобусов с огромными красными буквами «школа» ехали друг за дружком по лесным трассам, освещённым последними лучами разогретого солнца, что лучами игралось-мелькало с кронами густых деревьев. Октябрь выдался поразительно тёплым, настолько, что в лёгких куртках было совсем не холодно, даже когда начинал задувать ветерок, а температура всё ещё позволяла носить школьные туфли.  Кульгавая сразу потащила Сашеньку в самый конец автобуса, удобно устроившись у окна. Отъезд был запланирован на раннее утро, потому Соня, поделившись одним из своих проводных наушников с соседкой, почти моментально задремала, устроив голову на чужом плече. Крючкова заметила это не сразу, внимательно рассматривая быстро сменяющийся пейзаж за окном, а после к тому же уснула и сама, ведь от волнения полночи не спала, бесконечно ворочаясь в кровати. Дорожка автобусов наконец резко остановилась через пару часов, моментально создав ворох шума из кучки школьников, что сразу начала галдеть. Классный руководитель громко объявил на весь салон, что нужно поторопиться, ведь запланированная экскурсия начнётся через пятнадцать минут, и Саша, услышав в один момент такое количество голосов и шума, утомленно раскрыла глаза. Она быстро пробежалась взглядом по всему, что её окружало: за окном строящиеся кучки ребятишек разных возрастов и густой лес, на коленях один выпавший наушник, перед ней почти опустевшие кресла, а на плече умиротворенная Сонечка, у которой во сне подрагивают ресницы, щёки от чего-то раскраснелись, а солнце так красиво обрамляло утончённые черты лица.  — Сонь… — Крючкова легонько двинула рукой, боясь неосознанно проявить резкость и стараясь словить этот момент, запечатлев в памяти, но при этом понимая, что другого выбора нет и нужно поскорее выходить ко всем. Кульгавая подорвалась почти сразу, ошарашено выставив глаза.  — А? Я уснула? — она лицо ладонями растирает, пытаясь прогнать фантомные остатки сна. — Прости, я наверное брыкалась как овца, испинала всю тебя. А Саша на это только коротко улыбается, потому что ей на неудобных креслах и в сидячем положении было комфортно, как никогда, добавляя: — Идём, нас уже ждут.  Экскурсия оказывается нудной настолько, насколько это вообще можно себе представить. Школьников водят по еле заметным тропинкам, показывая бывшие всю площадь жизни партизан: импровизированную школу, полевую кухню и прочие места. Женщина-экскурсовод бубнила почти беззвучно, а из-за кучи галдящих детей её слов и вовсе не разобрать.  И Крючкова видит, как Сонечка, с которой они склеились, будто липучки, в который раз тяжело вздыхает, закатывая глаза так далеко, что, кажется, может изучить обратную сторону своих век.  А когда они всей гурьбой плетутся к новому месту по узенькой тропинке густых лесов, то Кульгавая в какой-то момент оказывается подозрительно близко, неожиданно почти опаляя своим дыханием ухо Сашеньки.  — Давай сбежим.  Крючкова от этого шёпота тут же теряется и окрашивается в багровый. Она, по правде говоря, не считает это лучшей идеей. Ведь если их заметят, то будут искать по всей территории музея под открытым небом, а потом классный руководитель, покричав, ещё и обязательно настучит матери, отчего та точно закатит истерику по приезде. Но это всё не имеет никакого смысла, потому что рядом стоит Соня, от которой так вкусно пахнет, которая бесконечно по-дурацки шутит, улыбается до ушей, обычно строчит глупости в телеграмме совсем не по теме математики и отчего-то каждый раз делает свой выбор в сторону Саши.  И Крючкова в ответ на это лишь тихонько кивает головой и крепко цепляется пальцами за Сонину ладонь, чтобы уж точно не потеряться в толпе и не упустить это мгновение.  Но даже отойдя от кучки школьников на безопасное расстояние, они рук не расцепляют. Нет, Кульгавая только на секунду отрывается, чтобы ухватиться поудобнее и переплести их пальцы. А дальше девочки бродят по узким, еле заметным тропам, Соня много болтает, тычет пальцем в каждую белку, что шугается от её крика, а Крючкова рядом только больше смущается, отвечает негромко и мелодично.  Дообеденное солнце мягко заливает лес, пропускает тёплый свет через кроны высоченных деревьев. Соня уселась прямо на землю и облокотилась на широкий ствол, утащив с собой следом и Сашу. Та сначала отнекивалась, но когда Кульгавая стянула с себя пиджак от школьной формы и, наплевав на все возможные нормы и правила, постелила его рядом, то согласилась.  А после Сонечка молча и уже как-то привычно укладывает голову на чужое плечо, как кошка, ластясь под солнцем. И в этот момент говорить ничего не хочется. Нет, хочется просто молчать, слушать чуть учащённое дыхание Крючковой под боком, почти ощущать сквозь слои одежды взволнованное биение сердца её, растворяться в этом мгновении и разбиваться на частички-осколки вселенной.  А Сашеньке кажется, что в этом моменте она влюбляется всё сильней в девчонку, у которой руки пахнут табаком, но лучше их её ничто не согревает. 

***

Первый снег в начале декабря был настолько же неожиданным, как и столбик термометра, что не поднимался выше минус пяти уже неделю. Мама Саши теперь утром грела для дочки носки на теплой батарее, а сама Крючкова на уроках отвлекалась на завывания ветра, что звучали как колыбельная. Соня, что сидела рядом, себя не сдерживала и засыпала прямо на парте, удобно сложив руки.  А после уроков они вместе ходили домой, специально наворачивая парочку лишних кругов по спальному району, потому что как можно дольше хотелось неловко подержаться за руку. Кульгавая каждый раз уверенно хватала чужую ладонь и совала в карман своей куртки. Перчатки были, но какой в них смысл, если так нельзя будет ощутить покалывания на кончиках пальцев то ли от морозца уличного, то ли от осознания этой нежной близости.  Но когда носы и щёки от минусовой температуры красились в багровый, а ноги в тяжёлых зимних ботинках замерзали, девочки, долго и неловко обнимаясь на прощание, всё же по домам расходились.  И сразу Сонечка первой писала в телеграмме, придумывая очередной глупый повод, чтобы отвлечь Крючкову от домашней работы. 

Легавая

Саш 

Сашка  а? 

Легавая

а ты скинешь мне лабораторку по физике когда доделаешь? 

Сашка  я подумаю 

Легавая

а за поцелуй? 

И Сашенька от этого совершенно неожиданного сообщения опять густо краснеет, хотя дома, между прочим, тепло. Нервно перебирает край своей домашней кофты, пока переписывает шапку лабораторной работы, которую учитель любезно дал сделать на дом, себе в тетрадь. И мысли её сейчас так далеки от физики. Они где-то рядом с темноволосой упрямой девчонкой, от которой пахнет сигаретами, резкими духами и желанием чего-то большего.  Но когда Крючкова всё же доделывает несчастную лабораторную через пару часов, то фотографии каждой страницы сразу летят в чат и заканчиваются коротким и многословным: Сашка  ))

***

А через несколько дней Кульгавая вытягивает Сашеньку на улицу одним вечером, потому что прогуляться по заснеженному парку вообще-то очень хочется, пока все эти кучи снега не растаяли прямо к праздникам, оборвав всю сказочность, как это обычно и происходит.  На улице вкусно пахнет тем самым морозцем, открытые участки кожи щипает от него же, фонари подсвечивают мелкие хлопья блестящего снега, что Соня в шуточной форме сравнивает с дурацкой перхотью, а Крючкова от этого только громче смеётся, потому что с любой шутки её хочет хохотать до коликов в животе. Хотя, пока Кульгавая сумела вызвать только трепетные импульсы внизу, в районе этого самого живота, и приятные покалывания где-то в груди.  Из-за времени года темнеет слишком рано, и создается ощущение того, что всё покрыто мраком полуночи, пусть на широких дорожках парка они и встречают других прогуливающихся людей. Скоро пройдут ненавистные итоговые контрольные и подкрадутся самые длинные каникулы в учебном году, поэтому тепло хотя бы от этого осознания, а не только от того, что Соня крепко сжимает чужую ладонь в своём кармане, и это ощущается чересчур правильно и необходимо.  — Ну и тогда она поднимает мои листочки и видит шпору, — Кульгавая очень эмоционально рассказывает очередную историю из своей жизни, а Саша в это время старается слушать как можно внимательнее, пусть и получается плохо, ведь всё время отвлекается на чужую ясную улыбку, пухлые губы, которые она постоянно облизывает, и сияющие глаза. — Я тогда подумала, что всё, ПТУ через дорогу меня уже ждёт.  — Ну, если бы ты выбрала ПТУ, то и мы бы не познакомились, — она говорит тихо и спокойно, хоть её щеки и гуще покрываются румянцем.  И Саша говорит чистую правду, потому что у неё мир перевернулся с переводом в новую школу, и она начала ощущать себя героиней клишированного романа для подростков. Потому что от одного присутствия Сонечки рядом дыхание предательски замирает, губы сами собой немеют, а школьные принадлежности сами собой валятся из рук неуклюжих.  Но она не успевает долго поразмышлять о переменах последних месяцев своей жизни, потому что в один момент ощущает резкий, но мягкий за счёт пуховой куртки, и тупой удар в спину. А после того, как мгновенно разворачивается, может наблюдать, как Соня с озорной улыбкой старательно лепит новый снежок.  — Ах ты ж…  Но и договорить Саша не успевает, потому что уже чувствует, как через доли секунды в неё прилетит новый комок снега, а потому резко переходит на бег, параллельно выкрикивая полушуточные ругательства в сторону Кульгавой.  И пусть риски получить неприятной порцией снега прямо в лицо чересчур велики, но Крючкова чувствует, как кровь в венах начинает гоняться быстрее обычного, подогревая своим движением бурлящий адреналин.  А Сонечка, что вообще-то уроки физкультуры любит больше всех в классе, бежит явно быстрее, вот-вот догонит, и ей будто даже не мешает громоздкая куртка и зимние тяжелые ботинки.  Но новый снежок так и не успевает достигнуть своей цели, потому что несуразная Сашенька по-дурацки неожиданно поскальзывается, теряя такое шаткое равновесие, прямо на узкой тропинке, усыпанной белыми хлопьями, и почти летит прямо в рядом нежащийся сугроб. Её руки застыли в воздухе, словно стараясь поймать невидимый спасательный круг, а Кульгавая, будто в замедленной съемке наблюдая за разворачивающимся конфузом, быстрее подрывается ближе, стараясь Саша удержать на ногах и не дать той упасть прямо в пушистый ком снега.  Она инстинктивно тянется к Крючковой, изо всех сил пытается схватить ту за руку, но в тот же момент чувствует, как собственные ноги предательски скользят по тонкому слою льда, которым была покрыта тропинка.  Внезапный шелест и скрип снега, что под тяжестью двух тел сминается, быстро сменяется сначала на сбитое от бега дыхание обеих, а сразу после – на звонкий смех, что эхом разносится по почти опустевшему парку. И ещё через пару секунд Саша, наконец поняв, в каком положении они сейчас оказались, затихла. Это была непозволительная близость, настолько интимная и неожиданная, что дыхание снова перехватило, будто она успела пробежать марафон за пару минут.  Соня, всё ещё не отойдя от акта такого детского баловства, не сразу ощутила на себе давление лесной тишины, скорее, только ощутила, что лежит на чём-то более мягком, чем промёрзлая земля. И вправду, было гораздо теплее и мягче, хотя снег уже успел заползти под плохо прикрытые участки одежды и растаять там от тепла кожи, именно потому что она оказалась лежащей прямо на Крючковой, что сейчас своими безднами-глазами голубыми сверлила лицо напротив, как заколдованная.  И Кульгавая громко сглатывает накопившиеся эмоции, ведь прекрасно ощущает, как щёки щекочет горячее дыхание. А Сашенька, всё ещё полностью обескураженная, решает, что хоть раз в жизни ей стоит решиться на рискованный шаг, пусть и от ужаса зажмурив глаза. Потому что терпеть эту тягу становится с каждым днём всё невыносимее. Каждую минуту нахождения рядом ей хочется слиться с Соней в одно целое, прикоснуться сильнее, до хрустящих косточек сжать ладонь чужую, лишь бы только каждой клеткой кожи её присутствие почувствовать.  — Отдашь долг за лабораторку?  А Кульгавая, чуть опешив от такой решительности, лишь на секунду отвлекается от румяного лица напротив, коротко ухмыляясь скорее самой себе, и, сделав последний глубокий вздох, прижимается к раскрасневшимся и мокрым от снега губам.  Саша замирает сразу, не веря, что это происходит в действительности, будто всё может в мгновение ока оказаться лишь куском зимней сказки или сна, но после возвращается в реальность и укладывает ладошки холодные на шею Сонечке. А та, кажется, чувствует гулкое биение чужого сердца через все слои одежды, когда смелее начинает перебирать такие сладкие на вкус губы, неосознанно углубляя поцелуй, что буквально пару секунд назад был совсем по-детски невинным и при этом таким чувственным, что можно потерять сознание. Холод от влажных рук прямо на затылке почти не ощущается, особенно когда эти руки прижимают её ещё ближе.  Сашенька входит во вкус быстро, аккуратно выцеловывая пухлые губы и прямо на себе ощущая этот сумасшедший жар. Глаза сама неосознанно жмурит, желая только раствориться в вечности момента, когда Сонечка Кульгавая, сваливаясь вместе с ней в сугроб, так активно и нежно отзывается на каждое прикосновение, заставляя сердце только пропускать несколько ударов и заходиться в приступе тахикардии, с упоением продолжая её целовать. 

***

Мама Крючковой теперь совсем не понимает, что с её дочкой произошло. Она так старательно училась первые пару месяцев, а сейчас её будто подменили. Ведь Саша всё время витает где-то в облаках, кажется, вообще внимания не обращая на всё происходящее вокруг. Теперь в её комнате можно заметить едва уловимое свечение от лампы, что покоится на прикроватной тумбе, в районе трёх часов ночи. И мама каждый раз, вставая ночью в туалет, заспанно стучится в двери чужой спальни, уже готовая начать кричать о том, что в таком-то часу Крючковой давно пора спать, но, когда всё же отворяет дверь, застает дочь с книгой на коленях и красными от недосыпа глазами.  — Мам, я скоро пойду, не переживай.  И женщина уходит, не зная, что за учебником у Сашеньки на коленях телефон, где открыт чат с Кульгавой. И плевать, что они увидятся через какие-то пять часов, а после еще долго просидят вместе за одной партой. Но Сонечка ощущается как недостаток кислорода, как что-то, чего мало всегда, и то, что нужно получить здесь и сейчас любой ценой. 

***

Январское утро за завтраком встречает Крючкову морозцем на окнах, а ещё крепкой кружкой чая и блинчиками. Мама, что сходу желает доброго утра, продолжает колдовать у плиты, ведь праздники до сих пор не закончены, отчего по всей квартире разносится дурманящий запах ванили и выпечки.  — Ты вчера так поздно вернулась, — мама тихо, будто невзначай, подаёт голос.  И Саше хорошо знаком этот тон. Он означает только то, что через призму невинных фраз мама сейчас пытается поговорить о чём-то сложном своём, а начинает как всегда издалека.  — С кем гуляла? — С Соней, мам, — Крючкова бубнит через набитый рот, зная, что этим будет действовать матери на нервы, потому что та такое ненавидит.  Нет, ей нужно, чтобы всё и всегда было идеально: рубашки мужу на работу выглажены, дочь сыта и здорова, волосы уложены, а на ногтях свежий маникюр, еда на столе стоит, отчёты по собственной работе отправлены, а цветы политы. И особенное место занимал пунктик «у ребенка хорошая успеваемость». Желание держать под контролем всю свою жизнь и немного чужие билось в ней всегда, но безуспешно оставалось недопонятым Сашенькой. — Снова с Соней? — мама, видимо, решает сделать вид, будто её дочь в это время не дожёвывает завтрак, всё же делая ненавязчивый уклон на только что брошенную фразу. — Это она же тебе пишет всегда, м?  И Крючкова совсем не понимает, к чему сейчас всё это, лишь автоматически выпаливая: — Да, она, — и уже рефлекторно чуя, что сейчас понесётся из уст матери, действует на опережение, уточняя: — А что не так?  — Нет-нет, ничего. Просто мне кажется, что вы стали так много времени проводить вместе. Но вы же просто подруги, верно?  У Сашеньки уже начинают закипать нервы, а нога неосознанно начинает трястись под столом. Нет, мама точно не могла ничего заподозрить, она слишком тщательно прячет свои личные переписки. — Да, мама, мы просто дружим. И я думаю, что уже в том возрасте, когда могу сама себе выбирать подруг, — Крючкова отпивает последний глоток из кружки с поостывшим чаем, давая понять, что на этом разговор завершён.  И когда девушка встаёт из-за стола, то чувствует, как её накрывают тёплые руки, а в нос резко бьёт такой знакомый, терпкий запах духов.  — Хорошо, Сашенька, но мне кажется, что она может плохо на тебя повлиять, — мама шепчет на ухо, прижимая хрупкое тело поближе к себе.  Но на это Крючкова только что-то неразборчиво хмыкает и закатывает глаза, понимая, что любые споры будут бесполезны. Ну и к черту. 

***

Кажется, что уже душно настолько, что воротник рубашки сам собой расстёгивается на первые несколько пуговок. Саша глубоко вздыхает, когда чувствует, как Кульгавая прижимает её за талию поближе к себе, лишь бы ощутить это прикосновение двух тел, что равносильно обмену всеми электронами и клетками кожи. Сонечка нежно перебирает уже полюбившиеся ей губы, почти намеренно сбивчиво дышит, потому что уже поняла: Крючкову это заводит только сильнее.  Вздохи-выдохи эхом раздаются по холодному помещению школьного туалета, что находится в самом удаленном углу здания. Звонок прозвенел ещё пару минут назад, но сил, чтобы прямо сейчас оторваться друг от друга и побежать на историю, нет. А к тому же, Сонечка знает, что преподавательница по этому предмету совсем не строгая и простит им эту незначительную оплошность.  — Сонь, — Крючкова нехотя отрывается от пухлых губ, что уже успели распухнуть, и тянет единственную гласную в чужом имени.  Но Кульгавая на это не реагирует, скорее наоборот, ведь начинает спускаться с мокрыми поцелуями ниже, к шее, каждой родинке уделяя внимание. И Сашенька от этого только рвано выдыхает, с силой зажмуривая глаза от накатившей волны удовольствия, не в силах остановить всё это.  — Прости, — она шепчет прерывисто, позволяя себе только на несколько секунд оторваться от молочной кожи, — оторваться сил нет.  — Нам надо идти, — Крючкова всё понимает, потому что ей самой крышу сносит лишь от осознания того, кто сейчас её целует, но болезненная тишина пустых коридоров начинает давить на голову.  — Знаю.  Кульгавая внимательно наблюдает за тем, как Саша застёгивает верхние пуговицы своей школьной блузки. Она, раскрасневшаяся от смущения, с чуть сбитым дыханием выглядит настолько привлекательно и будоражаще, что, кажется, способна свести с ума одним своим образом.  — Мы с тобой как софт-гранж, — она коротко смеётся, пока Крючкова смотрит чуть в недоумении. Хотя быстро понимает, что это действительно очень похоже на правду. Они такие же чересчур разные, но слишком хорошо сочетаются вместе.  И она улыбается, напоследок Сонечке даря лёгкий поцелуй в уголок губ, который только и кричит короткое «продолжим потом». 

***

Третья четверть учёбы уже в самом разгаре. Да, именно самая длинная и нудная, кишащая контрольными и проверочными. К тому же, новых тем столько, что стоит хоть на недельку уйти на больничный, и вот ты уже ничего не понимаешь. Зимняя слякоть порядком достала, особенно учитывая, что было начало февраля и каша из грязи и снега на дорогах то примерзала, образуя скользкие островки льда, то опять начинала завариваться с новой силой в какое-то страшное месиво, следы которого были на всех ботинках и брюках. Весной ещё даже не пахло, отчего тоска только сильнее давила на черепную коробку.  Саша почти стонет измученно, когда узнаёт, что на следующий урок нужно прочитать чуть не весь первый том «Войны и мира». Под нос себе бубнит что-то про то, что училка – настоящий изверг, пока собирает вещи с парты в сумку. У неё нет времени на жуткую книжонку, написанную когда-то старым маразматиком, а от осознания масштабов проблем злости становится только больше.  Соня уже приучилась на автомате чужие эмоции считывать, будто Крючкова сама является книгой. Ну, у неё то хоть с литературой по жизни было всё хорошо, в отличие от соседки по парте, что сейчас почти швыряла ручки и карандаши в свой пенал.  — Саш, да она просто думает, что её предмет – главное в жизни каждого, — Кульгавая, что обычно наоборот чересчур активная и вспыльчивая, сейчас осторожно накрывает чужую ладонь своей, поймав ту почти в воздухе. Она видит: Крючковой тяжело даётся это всё. Вроде прошло уже больше семестра в этой школе, а та до сих пор не может привыкнуть к количеству нагрузки. Так ещё и мама дома постоянно пристаёт с дурацкими расспросами, Сонечка-то точно знает, уже вдоволь наслушавшись про скверный характер женщины. — Хочешь, я тебе прочитаю?  Саша от такой спонтанной идеи сначала хмурит брови, не понимая, всерьёз ли она говорит.  — Что?  — Ну, «Войну и мир» почитаю тебе. А ты просто полежишь рядом, послушаешь, — Сонечка, кажется, сама от себя не ожидала таких романтичных предложений, но в её голове это звучало явно проще.  Всё-таки осознав сказанное, Сашенька тяжело выдыхает, но в этом чувствуется привкус облегчения. Она, поняв, что все их одноклассники давно покинули кабинет, подходит к Кульгавой и утягивает ту в объятия. И Крючкова бы навсегда растворилась в этом мгновении, потому что Соня для неё ощущается как безопасный островок среди бушующего океана, как что-то тёплое и родное, что забыть невозможно.  — Да, давай, — Саша коротко шепчет это на ухо, оставляя невесомый поцелуй в районе виска, отчего чужие щеки почти незаметно розовеют, и прижимаясь как можно ближе к уверенным рукам, что обвивали её, будто коконом.  Вечером, после всех уроков, Сонечка бредёт к знакомому подъезду, прихватив с собой тяжёлую книжку Толстого из скромной домашней библиотеки.  Саша встречает тёплыми объятиями прямо с порога, даже не дав ей снять верхнюю одежду. Горячее дыхание обжигает шею Кульгавой, мурашками отзываясь по коже.  — Я скучала, — Крючкова бубнит неразборчиво куда-то в кожу, носом трётся и поглубже вдыхает природнившийся запах чужого тела.  — Не волнуйся, скоро ты пожалеешь, что я вообще припёрлась, — она из-за спины достаёт первый том книжки и, улыбаясь, видит, как Саше плохо от одного лишь вида.  Она проходит на кухню, доставая чашки и заварку чайную, ставит чайник, параллельно выпаливая спокойное:  — А я надеялась, что это лишь предлог, и мы просто будем целоваться несколько часов.  Дома никого нет, поэтому Крючкова может себе позволить такие громкие фразы вперемешку с флиртом ненавязчивым.  — А ты хочешь? — Соня смешно выгибает одну бровь, буквально парируя своими ответами.  Сашенька наконец поворачивается к ней лицом, закончив с чаем, и, игриво наклонив голову набок, почти шепчет:  — С тобой всегда хочу.  И Кульгавая подрывается к ней, ведь мечтала об этом моменте, когда ещё звонила в домофон, сразу обхватывая веснушчатые щёки ладошками и прижимаясь своими пухлыми губами к чужим. Саша сразу укладывает руки на плечи напротив, активно начиная отвечать, выцеловывая каждый миллиметр нежной кожи, прижимаясь как можно ближе.  Чай предательски остывает, а клубы его пара растворяются в пространстве где-то под потолком. Так же растворяется сейчас и сама Крючкова, сидя прямо на кухонном столе, когда меж её ног в непозволительной близости стоит девушка, которой она просто одержима, не меньше. Это чувство опьяняет, совсем смывая последние следы рассудка, прямо как морская волна стирает песочный замок с золотистого бережка. Она чувствует под своей кофтой чуть прохладные ладошки и пальцы, что очерчивают каждую выпирающую косточку. Чувствует, насколько сильно губы успели налиться кровью, опухнуть.  У Сонечки же на шее едва заметные следы от чужих зубов и отпечатки рук, что натягивали шелковистые волосы на затылке, почти заставляя лёгкому стону вырваться прямиком в губы. Они отрываютсь друг от друга ненадолго, только чтобы перевести дыхание. Кульгавая сразу глазами гуляет по утончённому лицу напротив, подмечает всё новые и новые особенности: родинка возле левого глаза, парочка веснушек на веках, изгиб припухших губ.  — Если мы сейчас не остановимся, то ты завтра не сможешь разговаривать, — Соня, как обычно, шутит, ссылаясь на то, что они и вправду целуются уже неприлично долго. — А ещё получишь двойку по литературе.  И не ясно, что именно отзывается внутри Крючковой, но она медленно кивает в знак согласия и всё же слазит со стола, поправляя свою кофту. А потом всё-таки проводит Соню вглубь квартиры, в свою комнату, не забыв две кружки чая и тяжёлый томик «Войны и мира».    — Ну, что, князь, Генуа и Лукка стали не больше, как поместьями фамилии Бонапарте. Нет, я вас предупреждаю, если вы мне не скажете, что у нас война, если вы еще позволите себе защищать все гадости, все ужасы этого Антихриста (право, я верю, что он Антихрист) – я вас больше не знаю, вы уж не друг мой, вы уж не мой верный раб, как вы говорите. — Кульгавая, удобно устроившись на чужой кровати и позволив Саше прилечь на неё, положив удобно голову на плечо, читает размеренно и приятно.  Они только на первой главе, но Крючкова уже думает, что готова слушать любые, даже самые нудные книжки, только если их ей будут читать таким же бархатистым голосом, поглаживая копну кудряшек свободной рукой. А ещё обязательно, чтобы так неумело и забавно ей читала отрывки на французском именно Сонечка Кульгавая, которая готова остановиться в любой момент и объяснить всё, что покажется непонятным, ведь сама прочитала произведение ещё в классе девятом.  Но ради Саши и она может прочитать это ещё раз, а может, все сто, только бы та дальше лежала рядом, внимая каждое слово. 

***

Сразу, как только на экране телефона Крючковой высвечивается сообщение от мамы с воодушевляющим «Мы с папой сегодня на день рождения к тёте Лене. Будем поздно, будь умницей», в груди сердце отбивает два глухих удара, а изо рта вылетает шёпотом, так, чтобы преподаватель не услышал: — Придешь ко мне сегодня? И Соня, конечно же, приходит, в этот раз притягиваясь с первым поцелуем прямо в прихожей, потому что слишком сильно соскучилась. Может, это цветущий апрель так на неё влияет, но той кажется, что с каждым днём она влюбляется в Сашеньку всё сильнее, хотя, можно сказать, что сильнее уже просто некуда.  Крючкова же отвечает моментально, будто сама самозабвенно не ждала этого прихода, сразу ладонями зарываясь в тёмные волосы, что собраны в хвост тугой. Она по привычке распускает их, стягивая резинку, и в тот же момент прочёсывает своими длинными пальцами, слегка царапает ноготками шею.  Соня от этого простого действия блаженно глаза закрывает и почти забывает перебирать губами, отчего чувствует, как прямо в поцелуй они обе начинают нелепо и тепло улыбаться. Если бы это мгновение можно было как-нибудь отксерокопировать, вклеить в альбом с самыми ценными воспоминаниями и просматривать каждый божий день, то она бы непременно это сделала. И Крючкова как будто умеет читать мысли, потому что в этот самый момент слегка кивает головой.  Они сами не замечают, как доходят до мягкой постели Сашеньки, буквально сваливаясь туда и всё ещё не переставая целовать, ведь оторваться – что-то из разряда невозможного.  — Я скучала, — она шепчет это прямо в губы, поглубже зарываясь в волосы, потому что знает хорошо, что Кульгавой это чертовски нравится.  — Я тоже, — она отвечает только когда отпечатки её поцелуев остаются на молочной коже шеи, а где-то сверху слышатся сдавленные вздохи-выдохи. — Очень-очень.  И после этого Саша всё же почти стонет, резко останавливаясь и стягивая с себя лишь свободную футболку, оставаясь в одном белье, а после снова позволяя себе прижаться к разгорячённому и уже такому же нагому телу сверху, телу Сонечки.  Эти прикосновения кожи о кожу буквально способны свести с ума, особенно когда можно ногтями провести по всей плоскости ровной спины, посчитать все позвонки, притянуть лицо Сонечки к себе за порцией горячих поцелуев, прикусить её нижнюю губу в порыве пылкой страсти, а после снова откинуть голову назад, на подушку, подставляя ключицы для новых ощущений.  — Саш, — она лишь на несколько секунд отрывается от грудной клетки чужой, ведь хочется на каждом сантиметре оставить свой невесомый след, — ты хочешь?  И Кульгавая всё же поднимается выше, заглядывая в большие голубые глаза-блюдца, в которых сейчас играет что-то, от чего все внутренности сжимаются.   А та всего лишь притягивает чужое лицо к себе, оставляет несколько коротких поцелуев по линии скулы.  — Честно? — её сбитое дыхание сейчас ощущается чертовски непривычно и будоражаще. — Безумно. Но я не уверена, что готова.  Сонечка в моменте становится серьезной, осторожно спрашивая: — Мне остановиться?  А Крючкова только улыбается, снова целует, но уже в висок. Тягуче, слишком приятно.  — Нет, пожалуйста. Но… — она на секунду замолкает, уже с головой смутившись от того, что сейчас произнесёт, — может, мы попробуем как-то по-другому?  И Кульгавая в этот раз кивает, ложась рядом и почти проглатывая короткое «хорошо», ведь в этот раз сама тянется к раскрасневшимся губам Сашеньки, настойчивее целуя. Так, словно у них на двоих одно дыхание.  А после её собственная рука ползёт куда-то вниз, и она сама видит, как внимательно следит за каждым её действием Крючкова.  — Так?  — Да. Может, это какая-то ментальная связь, а может, они на самом деле научились читать мысли друг друга и понимать всё с полуслова. Потому что иначе невозможно объяснить то, что Саша сразу повторяет чужое действие, запуская руку себе под резинку её домашних шорт. Там пальцы сразу сталкиваются с влагой и начинают совсем осторожные, невесомые прикосновения.  Но уже через считаные минуты они становятся смелее, потому что из Сонечки неожиданно вырывается тягуче-сладкий стон, что сразу эхом отдается в ушах. Она рукой двигает ритмично и отточенно, при этом так сильно смущая Крючкову своим красноречивым взглядом, что устремлён прямо к чужому лицу. Соня ловит каждую эмоцию, каждое подрагивание скулы, движение уголка губ. И видит, как та будто смущается от этой близости, сдерживая себя.  — Не стесняйся, мне нравится видеть тебя такой, — Кульгавая шепчет сдавленно, потому что низ живота неимоверно тянет, а остатки рассудка растворяются в пространстве.  И Саша правда больше расслабляется, не сковывая свои рваные вздохи, которые с каждым движением становятся всё громче. Потому что любая фраза из уст Сонечки способна на что угодно, особенно такая, до боли интимная и честная. А тело само словно отзывается на тяжёлые стоны, что вырываются из Кульгавой, как мелодия, прямо на ухо, щекоча дыханием кожу. Она и сама не думала, что без чужих прикосновений по телу в ней может разгореться такое пламя.  И от этих звуков Крючкова заводится только сильнее, двигая рукой меж своих бедер быстрее, а когда видит Соню, такую уязвимую и откровенную перед ней, то от одной этой мысли способна распасться на атомы здесь и сейчас. Почти синхронные вздохи, нарастающие с каждой секундой, какой-то сумасшедший контакт глаз, приоткрытые губы и ритмичные движения, что прямо сейчас доводят до грани, заставляя сильно зажмурить глаза обеих.  А после Сонечка, всё ещё тяжело дыша, тянется к лицу Саши, что сейчас так же обессилена, прямо в приоткрытые губы мурлыча короткое и многозначное: — Ты лучшее, что со мной случилось, — а после снова нежный поцелуй, что звучит как самое откровенное признание в любви. 

***

Конец десятого класса радует тёплой майской погодой; портфелем, где только пенал и дневник валяются, потому что все учебники уже давно сданы; запахом весны, что заполонил собой весь город; слепящим глаза солнцем; цветущей зеленью, благодаря которой тихий район теперь не выглядит таким уж серым, и долгожданным окончанием учёбы. Впереди бескрайнее лето, насыщенное последними крошками беззаботности, что уже ощущается сладостью на кончике языка.  Сонечка Кульгавая уверенно шагает в своей потёртой джинсовке, цепко ухватившись за ладошку Саши, что сейчас выглядит не менее счастливой. Она чувствует, как с каждым новым вздохом лёгкие всё больше наполняются чем-то цветочно-приятным, а почти докуренная сигарета в зубах только дополняет смесь ярких ароматов.  Девочки бредут не спеша, и, кажется, это единственный момент впервые за долгое время, когда в юных головах не осталось и следа от учебы. Нет, там теперь только мысли о прикосновениях рук, об обсуждениях всего возможного, о чувственных поцелуях, воздушных прикосновениях, о беззаботности, что бьётся в груди, когда они вместе, о совместных походах на речку, бессонных ночёвках с просмотрами сериалов на десять сезонов и о бесконечной любви. Такой же бесконечной, как и предстоящее тёплое лето.  — Мама отправляет меня к бабушке на месяц, я уезжаю через три дня, — Саша режет этой фразой как ножем, отчего Кульгавая буквально замирает на месте, переставая идти.  — Я не увижу тебя так долго? — она взволнованна как никогда, ведь даже годовая контрольная по физике так не расшатывала нервы. Будто все планы на совместное лето рассыпятся прямо в её руках.  Крючкова же заливисто смеётся, на её лучезарном лице нет и следа переживания. Она подходит ближе к Сонечке, осторожно заглядывая той в глаза.  — Глупенькая, нет, — Саша оставляет короткий поцелуй в нос на чужом лице. — Поедешь со мной? Моя бабушка вкусно готовит, а у неё во дворе стоит мой старый домик на дереве.  Но Кульгавой можно было не рассказывать о всех преимуществах этой поездки, потому что сразу после вопроса она готова была рвануть собирать чемоданы. Правда, вместо этого она лишь накрывает чужие губы, уверенно укладывая руки на талию Сашеньке, жмётся ближе и понимает, что сейчас любит как никогда.