Маленький ангел

Творец человека стал человеком, чтобы Его, правителя звёзд, кормила грудью мать; чтобы Хлеб мог испытывать голод; Источник — жажду; Свет — сон; Путь — испытывать усталость; Истина была обвинена в лжесвидетельстве; Учитель стал побиваем хлыстами; Основание — распято на древе; Сила — ослабела; Целитель получил раны; Жизнь смогла умереть.

Зима в Петербурге была в том году необычайно беспощадна. Ветер гнал по пустынным улицам колючий снег и сердито завывал в трубах, срывая шапки с прохожих. Небосклон же низко нависал над городом, а ветви деревьев, застывшие под налётом бархатного инея, скрипели на ветру, точно гневясь на свою участь. И пускай Петербург даже в преддверии Рождества не пробуждается от хмурого сна январских сумерек, он, тем не менее, обретает особую, не сравнимую ни с чем другим, красоту. Морозный воздух, пронизывающий пространство между фасадами, также несёт с собой терпкий запах свежей хвои, смешиваясь с ароматом горячего чая, что плавно струится из окон трактиров. Невский проспект озаряется множеством огней: гирлянды, точно звёздные россыпи, обвивают фонарные столбы. Лошадиные копыта, мерно стучащие по мостовой, создают прекрасную симфонию со звоном рождественских колокольчиков. Вот и на Дворцовой площади уже гудит ежегодная ярмарка: торговцы предлагают пряники, расписанные глазурью, и тёплые платки, а детишки, раскрасневшиеся от мороза, катаются на ледяных горках под внимательным взглядом родителей. Жизнь идёт полным ходом! Андрей же Иванович Милецкий, мелкий чиновник тридцати с небольшим лет, брёл домой, кутаясь в свой поношенный сюртук, который уже давно не способен был защитить от морозной метели. Его бледное и острое лицо выражало те бесконечные усталость и измученность, какие приходит только от самого бытия, а не труда физического. И действительно, вот уже несколько недель Андрей Иванович жил в беспрестанной тревоге: долги душили его, как железные цепи. Всякий раз, возвращаясь домой, он ожидал увидеть за дверью сердитого хозяина квартиры, готового выбросить его на улицу. Рабочие дни текли безлико и однообразно: письма, счеты, нескончаемые отчеты. А сегодня его и вовсе «обрадовали» вестью о том, что его место в канцелярии было передано другому — более молодому и полному энергии мужчине. Но самой тяжкой, невыносимо удручающей мукой его была пустота, зияющая в самой глубине души и обрекающая его на удручающие мысли об единственном облегчении своего положения. Бога он оставил давнёхонько. Когда-то, в отрочестве, когда сердце его не было еще обожжено горечью жизни, он добросовестно молился денно и нощно, искал в храме утешения. Но годы презренной нищеты, предательства, вечной борьбы за место под солнцем и разврат этого воздуха выжгли в нем эти наивные порывы, казалось бы, раз и навсегда. Андрей Иванович на минуту-другую остановился у моста через Неву, оперевшись на каменные столбы, и в отчаянии взглянул вниз. Вода, скрытая мерцающими снегом и льдом была безмолвной и пугающей. Ветер вдруг ударил в лицо так остро, что Андрей Петрович невольно зажмурился. — Всё бессмысленно, — прошептал он. — Ничего нет. Ни света, ни надежды. Неожиданно, из самой толщи ночи, раздался тонкий, пронзительный детский плач. Его высокие ноты резко прорезали тишину. Милецкий не сразу понял, откуда доносится этот звук, но его сердце, как это бывает в такие моменты, уже развернулось в сторону сего незримого, но ощутимого призыва. Он сделал шаг, затем ещё один, и вот, уже не замечая ни снега под ногами, ни темных вод реки, он направился туда, где плач дитя нарушал вселенское спокойствие. Кажется, и сам Петербург, застывший в своём зимнем сне, вдруг стал настораживаться, сдерживая дыхание, тем самым пришпорив проклятый ветер, и поддерживая в себе этот одинокий, тревожный и столь неуместный в январскую ночь рокот. Девочка, на вид лет семи, сидела на корточках у стены обветшалого дома. На ней было только тонкое хлопковое платье и рваная шаль на плечах. Она, утерев слёзы при виде незнакомца, пыталась разжечь спичку — у её худющих ног лежала кучка щепок и бумаги. Руки её дрожали от озноба, лицо было бледным, почти синим, но она упорно продолжала своё бесполезное занятие. Андрей Иванович, как вкопанный, застыл на месте, его взор, прикованный к маленькой иссохшей фигурке девочки, был полон какого-то непонятного, болезненного волнения, которое сдавило его сердце. — Деточка, что… ты здесь делаешь? — в его голосе сквозила некая мягкость, как если бы он боялся, что его слова окажутся слишком громкими и неосторожными. Девочка подняла на него очи. Они были огромные, тёмные, полные невыразимого изнеможения и какой-то нелепой, даже трогательной решимости. — Я хочу согреться, — ответила она. — Но спички намокли и не горят. Эти слова прозвучали так обыденно, что Андрей Иванович не сразу осознал весь их ужас. Он оглянул её обмороженные пальцы, босые ноги, укрытые только тонкими тряпками, и ощутил, как невидимая рука стиснула его сердце ледяными пальцами. — Ты давно здесь? — спросил он, чувствуя, что горечь в его голосе становится всё яснее. — Давно, — она слегка поежилась и сильнее закуталась в шерстяную тряпку. — Отец сказал, что совсем скоро вернётся, но его всё нет. Андрей Иванович, будучи человеком не чуждым к чрезмерной эмпатии, чуть сжался. Душа его — ещё сильнее. — А где же твоя мама? — Умерла еще год тому назад, — снова простодушно ответила девочка без намёка на слёзы или жалобу. Эти слова, произнесённые с такой детской бесхитростностью поразили его, и внезапно он ощутил себя столь ничтожным, столь жалким со своими незначительными жалобами на жизнь, что стыд заполнил его до краёв. Как он смел думать о своих бедах, когда перед ним стояла такая безмерная трагедия? Молча он снял с себя пальто, накинув его на плечи девочки, стараясь прикрыть её, как мог. «Ежели Бог есть, — думал он, — как Он может допускать такую несправедливость?» — Вставай, — сказал он. — Ты не можешь оставаться здесь. — А куда мы пойдём? — спросила она, и слабая улыбка едва касалась её губ. — Ко мне домой. *** В его квартире было тесно, зябко и мрачно, тусклые стены облупились, а внутреннее убранство оставляло желать лучшего, однако по сравнению с зимней холодной улицей это был рай. Андрей Иванович усадил девочку за стол у чадящего самовара, где горел слабый огонёк керосиновой лампы, насыпал ей тарелку каши и налил горячего чая. Девочка пила медленно, маленькими глотками, и каждый её жест казался Андрею Ивановичу странно уместным и трогательным, будто в ней была скрытая царственная грация. Его взгляд задержался на её лице, бледном и сосредоточенном, но не лишённом детской мягкости. Тень улыбки пробежала по её губам, когда она закончила трапезу и тихо поблагодарила. Андрей Иванович откашлялся, чтобы прогнать внезапно севший на голос ком, и окликнул её: — Милая, как тебя звать? — Варя. — А где же твой отец? — Он играет в карты; он обещал, что выиграет деньги и мы купим хлеб.— печальные ноты охватили её. — Но он всегда проигрывает. Её ответ пронзил этого милосердного смертного сильнее, чем если бы она залилась рыданиями. Эта мгновенная судорога разорвала дыхание Андрея Ивановича, оставив после себя глухое, пульсирующее чувство невыразимой несправедливости мира, которое он издавна привык глушить в себе. — И что же ты делаешь, когда становится совсем тяжело? К кому обращаешься? Девочка задумалась, а после, смущённо опустив глаза, пробормотала: — Ни к кому. — Но ведь ты веруешь… — Андрей Иванович запнулся, боясь произнести эти слова. — Веруешь же в Бога? Её лицо стало серьёзным, почти взрослым. — Нет, — сказала она едва не бесшумно, но твёрдо. — Я боюсь, Господь меня не слышит. — Отчего ты так думаешь? — еле слышно произнёс он, сам не понимая, почему его это так задело. — Потому что я просила Его, — ответила Варя после паузы, — Просила, чтобы мама выздоровела. Чтобы отец перестал пить. Чтобы я не замерзала. Но ничего не случилось. Андрей Иванович почувствовал, как нарастает в нём странное волнение, гнев — не на девочку, нет, а на что-то большее, на весь мир, на самого себя, в конце концов. Он не знал, что же ей ответить, но в ту же секунду в его душе зародилось острое, невыразимое желание: доказать ей, что она не права. Он вдруг понял, что эта крошка не должна утратить веру, не должна остаться совсем одна, без надежды и без убеждения, что где-то, выше людских страданий, всё же существует справедливость. — Варя, — произнёс он, наклонившись к ней. — Ты полагаешь, что Бог молчит. Но, быть может, Он говорит с нами не словами, а делами? — продолжал он, неожиданно для самого себя с жаром. Девочка внимательно, но недоверчиво, взглянула на него и уточнила: — Какими делами? — Я не знаю, — удрученно вздохнув, признался он. — Возможно, тем, что мы в текущую минуту находимся здесь. Что ты не окоченела на улице, а я не прошёл мимо. Может быть, Он действует через нас… через других людей. Варя притихла и принялась обдумывать сказанное. А после подняла на него полные скапливающихся слёз глаза: — Но зачем Он оставил маму? Зачем… Она не договорила, но Андрей Иванович понял: её маленькое сердце сжимала та боль, с которой не справился бы и взрослый человек. — К сожалению, дорогая, мне не дано это знание, но, — Андрей Иванович откинулся на спинку стула, и его голос стал задумчивее, — когда я был маленьким, я верил в чудеса. В Рождество мама зажигала свечи, и мы все вместе молились. Я считал, что Бог видит нас, слышит нас. А потом… Потом я перестал верить. Но, должно быть, я заблуждался. Он умолк, глядя в окно, где на стекле блестели морозные узоры, похожие на хрупкие снежинки. — Завтра Рождество. Поговаривают, в этот торжественный день происходят чудеса. Может, стоит дать Ему ещё один шанс? В её взгляде проскользнула та искра чего-то, что Андрей Иванович не мог назвать иначе, как детской наивной надеждой, которую он боялся больше никогда не узреть. *** На следующий день Андрей Иванович постарался приложить все усилия, дабы создать для Вари хоть маленькое рождественское чудо. Он достал из кладовки старую ель, украсив её бумажными игрушками, которые склеивал ещё в далеком детстве. Утром на столе Варя обнаружила небольшой свёрток: в нём лежала деревянная голубоглазая кукла, чьи волосы были заплетены в простые, но аккуратные косички, из светло-серой пряжи. Платье куколки было из грубой ткани, украшенной лоскутками разных оттенков, сшитое кривыми и неумелыми стежками. Варя не отводила благодарных глаз от Андрея Ивановича, а затем сказала: — Стало быть, Бог действительно слышит… Только очень тихо. Как мы видим, Рождество и впрямь дарует чудеса. Отнюдь сказочные, не великие, но, возможно, самые настоящие.