Opéra Garnier

Совершенство достигается не тогда, когда нечего добавить, а когда ничего не отнять.

Непроглядная ночь неспешно стелилась по парижским улицам, пеленою густого тумана окутывая каждый уголок этой жемчужины искусства, чьи глубинные недры были испещрены каллиграфическим размашистым почерком, повествующим об историях сердечных, о тайнах и взлетах человеческого духа. На её фоне величественная Опера Гарнье казалась почти живой короной Парижа, чьи мраморные стены-зубцы дышали воспоминаниями трагедий и триумфов тысячи оперных героев. В сей знаменательный вечер, освещенный тусклым светом керосиновых ламп, авансцена была подготовлена для Виолетты Валери в исполнении очаровательной Жюлианны Дюваль. Артистка, облаченная в полупрозрачное, молочное платье, словно сотканное из лунного мерцания и утренней росы, любовно оправила складки своего туалета и сложила ладони на груди; сердце её колотилось, как у пташки, готовящейся к полету в необъятное небо. И отнюдь не напрасно, ибо стены театра повидали многое на своем веку: как терзания сменялись восторгом, как яркие надежды увядали под тяжестью реальности. Нынче её звездочка должна была загореться, иль же она утонет в чернилах забвения, как и многие до неё. Среди гордо возвышающейся публики выделялась графиня де Реналь, обмахивавшаяся черным кружевным веером, который, как бы расправляя свои перья, притягивал внимание. Её каштановые волосы были аккуратно уложены в высокую прическу, а глаза сверкали ожиданием — жажда узреть то, о чём поговаривали в светских салонах Парижа, щекотала её сердце. Никто толком не знал о Жюлианне, но слухи, бродившие в кулуарах театра, свидетельствовали о таинственных встречах с мастером, который усмотрел божественный огонь в юной диве.  — Посмотрим, что эта девочка может предложить, — в явно положительном расположении духа произнёс её спутник, виконт де Монферран, склоняясь к графине, вздёргивая уголок уст. — Знаете ли, быть в центре внимания Парижа — это одно, но удержать его — совсем другое. Оперу Гарнье не так просто покорить. — Она слишком юна, чтобы справиться с этой партией. Бедняжка… В этом зале не прощают ошибок,— раздался шёпот  господина де Ларош, известного мецената, который сурово озирался, опираясь на трость с резной рукоятью в виде хищной птицы. Он был отъявленным скупердяем, особенно когда дело касалось времени!  — Но разве не в этом вся суть искусства? — легко возразил ему виконт де Вальер — Преодоление невозможного. Опасность, что искусство может сломить того, кто осмеливается прикоснуться к нему. Графиня де Реналь бросила на него укоризненный взгляд: — Вы излишне поэтичны, мой друг. Этот вечер обещает быть провальным. Роскошные мраморные колонны, примеряя на себя роль могучих атлантов, безропотно поддерживали высокие своды, усыпанные ласкающими взгляд позолоченной лепниной и фресками, где в изумрудных глубинах потолков играли блики хрустальных люстр, отбрасывающих мягкое сияние на бесконечные ряды парчовых кресел, что полнятся от шуршащих пышных юбок гостей. И вдруг, пробудившись ото сна, занавес поднялся. Зал стих. И первое, что открылось взорам зрителей, оказался тонкий, точно нежный стебелек лилии, стан молодой девушки. Свет мягко касался её по-византийски таинственного лица, изящно обрамленного золотистыми локонами, освещая белизну фарфоровой кожи, алые уста, которые достоин был бы изобразить лишь Эвфорион, прозванный живописцем уст, и пронзительные очи, в которых было нечто, что невозможно объяснить словами, доступными роду человеческому. Она была прекрасной. Прекрасной — той совершенной красотой, и женственной и ангельской, которая заставила бы Петрарку слагать песни, а Данте — преклонять колени. Жюлиана сама по себе являлась синонимом утончённого искусства — в ней трепетали грёзы, одухотворенность и недосказанные слова. Артисты, приготовившиеся выступать рядом с ней, были несомненно прекрасны, но их образы едва не затмевались любопытством публики к иной персоне.  — Взгляните на неё, — шепнул кто-то из зала. — Слишком хрупка, она упадёт под тяжестью этой роли! — Или же взлетит выше всех прочих, — ответил другой голос, более задумчивый. То был маркиз де Ренуар, человек, чья холодная сдержанность и непроницаемая осанка всегда выделялись среди сливок общества. Он наблюдал за ней с балкона, чуть прикрыв веки, как хищник, готовящийся к прыжку, хотя его присутствие скорее выдавало в нём знатока и поклонника великого искусства, нежели охотника. Шёпот коварными иглами пронизывал душу Жюлю, оставляя после себя уколы сомнений. Эти голоса неугомонно множились в её сознании, сливаясь в тревожный гул. Но в то же время это пробуждало в ней непоколебимую уверенность, веда каждая реакция, ежели она была бы сопряжена с риском, оказалась бы бесконечно ценнее, чем маска равнодушия. Ведь разве не в этом и заключается суть судьбы — в том, чтобы, когда весь мир, подобно безжалостной стае ястребов, взирает на тебя с жадным ожиданием твоего падения, ты взмыл выше, чем все могли бы себе вообразить? Первые трепетные ноты дрожали в воздухе, словно пламя свечи, но вскоре начали набирать обороты, и казалось, что её голос не просто пел, но дышал в такт взволнованным душам зрителей, затянутых в этот мистический хоровод. Жюлианна, подобно мифической Ариадне, плела незримую нить связи между собой и публикой, уводя их в царство вальсирующих сребролучистых звёзд.  С каждым плавным и свободным движением девушка расцветала на глазах у тех, кто ещё минуту назад готов был заклеймить её провалом. Голоса, что шептались в презрении, сменились восторженными возгласами. — Мадам, — проговорил де Ларош, не отрывая взгляда от сцены, — кажется, мы изрядно недооценили её. Графиня де Реналь кивнула, зеницы её блестели, как у хищницы, что впервые увидела достойную добычу. Но отнюдь не это покорило зал. Не мистицизм голоса, не легкость шифона, струящегося по её фигуре, и даже не великолепие сцены. Подлинная магия случилась в тот миг, когда Жюлианна, исполняя арию о жажде любви, встретила взгляд маркиза в первых рядах. Его лицо растворилось в толпе, но для неё, казалось, он стал единственным свидетелем её драмы. В это мгновение глас её замедлился, как будто пространство между нотой и шёпотом стало безмерно глубоким. Песнь, ещё давеча исполненная пылкости, превратилась в интимное признание, звучавшее точно для одного человека, но потрясшее сердца всех, кто был околдован её чарами.  — Она поёт для богов, — прошептал де Вальер, и в его глазах мелькнула тень экзальтации. Она слегка улыбнулась, но эта улыбка была полна тайны, в ней читались все горечи и упования Виолетты. Её рука, грациозным движением приподнявшая алую розу, до того красивую, что даже Ланкастеры не остались бы невозмутимы, будто приглашала этого мужчину разделить с ней сей эфемерный, но бесконечный миг. Этот романтичный жест не прошёл незамеченным: зал затаил дыхание, словно всякий зритель ощутил прикосновение сей непостижимой красоты, обвивающей их сердца, обращённой ко всем и одновременно — к каждому в отдельности. Виолетта, восхитильная муза, живущая в Жюлианне, кружила на зыбкой грани жизни и смерти, подобно нимфе, закованной в чарующий ритм музыки; её страсть распускалась в хрупкую розу в её нежных руках, её мимика — в зеркало чувств, столь сложных, что не всякий бы смог их выразить. Упоение, пыл, страх и скорбь переплетались в её исполнении, сотворяя образ, который не просто существовал на сцене, но жил в каждом вздохе зрителей. Когда Жюлианна поднялась для финальных ангельских аккордов, зрители уже не сидели в своих креслах — они сливались в едином порыве с нею там, на сцене, разделяя её чувства, пробуждающие ото дна заветные слёзы, который бесцеремонными дорожками окропляли ланиты. По завершении арии ей оставалось одно: мягко положив розу на дощатый пол, вручая тем самым миру символ своего неисчерпаемого стремления, она склонилась в церемонном реверансе, встретив на мгновение глаза того же мужчины. И это простое движение завершило волшебство — зал лишился оцепенения. После секундной тишины раздался одинокий аплодисмент. Затем ещё один. И вскоре весь зал взорвался оглушительными овациями. Жюлианна безусловно пела не для них, и не искала одобрения взыскательной публики, она отдавалась музыке с безграничной страстью для самой себя, для своей души, утопающей в морских глубинах эмоций. Она знала, что этот миг — её вечность. И пускай же стены Гарнье видели великих, но этой ночью, среди звуков музыки и перешёптываний аристократов, в сердце театра рождалась новая легенда, обещая озарить собой бескрайние горизонты театрального искусства. 

Report