Пустой дом

***

Этот дом кажется пустым, территория вокруг пустынной, а природа нетронутой. Здесь есть сад, небольшое озеро, красивые резные мостики над маленькими оврагами с неизвестными цветами, два фонтана и множество плодовых деревьев. Территория кажется большой, но почему-то уйти дальше уже увиденных мест не получается. Сначала они пугаются, кричат, ругаются и пытаются найти выход. Потом разбредаются кто куда, считая, что каждый прав в своих предположениях. Они сторонятся друг друга и не разговаривают, пока не наступает вечер и не загораются маленькие фонарики. Тогда им приходится вернуться к дому, где в специально оборудованном месте Чан разжигает костер. — Нам надо поговорить, — тихо предлагает он, и в абсолютной тишине его слышит каждый из них. Еще вчера все они занимались своими делами, а наутро проснулись в неизвестном месте, совершенно одни, без возможности выбраться. Как они сюда попали? — Кто-нибудь вспомнил это место? Может, раньше бывал здесь, — спрашивает Чанбин, присаживаясь рядом с Чаном. Все отрицательно машут головами и садятся следом. За целый день стало понятно, что просто сбежать отсюда не удастся и искать ответы надо сообща. По крайней мере, сначала надо поговорить. — Как мы могли здесь оказаться? Нас сюда привезли, пока мы спали? Но почему никто не проснулся в дороге? Нас опоили? Если да, то, когда это можно было сделать? Мы с Чаном, к примеру, были в студии, и не пили и не ели вчера ничего одновременно. Хан задает логичные вопросы, но Чан взмахом руки прерывает тут же начавшееся бурное обсуждение и поиск виноватых. — Я нашел это. На самом деле оно лежало на видном месте в доме и, если бы мы нормально его осмотрели сразу, а не стали разбегаться, то сразу бы получили бы ответы на некоторые вопросы. Подобия ответов, — тут же поправляет себя Чан и вздыхает. — Что там? — Сынмин вытягивает шею и разглядывает свиток в его руках. Странно, но это действительно свернутая бумага, выглядящая довольно старой и даже немного дряхлой. — То, что посеет панику, но, по крайней мере, мы хотя бы поймем, что никто нас не опоил и не крал. Никто из стаффа, я имею в виду. — Что это значит? — в отблесках костра прекрасно видно, как трясутся руки Хенджина и как бегают его глаза, перескакивая с Чана на Феликса и обратно. Чан разворачивает свиток и читает вслух: — Это место не является ни домом, ни пристанищем. Это место существует для того, чтобы его покинули. Но покинуть его можно только одним способом: если каждый человек —сколько бы их здесь ни находилось — познает других, найдет партнера, получит ласку и подарит ее в ответ. Если хотя бы один останется брошенным и никем не выбранным — никто это место не покинет. Никогда. — Познал других, — медленно тянет Феликс, быстро моргая, словно пытается понять, правильно ли произносит слова и верно ли улавливает суть. — Мы потрахаться друг с другом что ли должны? — Минхо фыркает, а потом смеется. — Это забавно. Ну давайте, раздеваемся и погнали, чего тянуть? — Это не смешно, — шипит Чонин и смотрит на Чана с надеждой, — что это значит, хен? — Я полагаю, — Чан в очередной раз вздыхает, — полагаю, что Минхо надо заткнуться, а по поводу твоего вопроса — наверное, это нужно воспринимать так, как написано — познать, то есть совершить какое-то сексуальное взаимодействие. Видимо, действительно переспать. — Это невозможно, — Чонин выглядит так, как будто прямо сейчас сорвется в истерику, но в этот момент Минхо оглушительно фыркает: — Вовсе нет. Это вполне возможно, очень даже. Для тех, кто еще совсем невинный цветочек, поясняю — два парня могут потрахаться между собой, для этого вагина не нужна. Достаточно просто засунуть член в жо… — Заткнись, Минхо! Боже! — Хан пихает его в плечо и морщится, — мы все в курсе, как это работает, спасибо. Йена же не про то, что это невозможно физиологически. Как вообще это понимать? Мы должны разбиться на парочки и что-то сделать, и тогда все исправится само собой? А если нет? А если мы не сможем распределиться? Что если кто-то упрется рогом и не согласится не то, что «познать», а даже рядом подышать? Что тогда? — Мы не знаем, где мы, как сюда попали и как отсюда выбраться, — говорит Чан, — опытным путем мы установили, что у этого места есть границы, пересечь которые нельзя не потому, что вокруг забор, а потому, что мы просто возвращаемся в уже знакомые локации. То есть отсюда нельзя просто уйти. Чан обводит их всех взглядом. — Это место нереально, — начинает Сынмин. — Да нет, вполне реально, засунь руку в костер, сразу с этим согласишься, — ехидно тянет Минхо, за что получает еще один тычок от Джисона. — Но если уйти нельзя, то что это означает? Где мы? — Не думаю, что это имеет значение на самом деле, — вздыхает Феликс, ерошит волосы и просит у Чана свиток, — все-таки единственный намек на то, как отсюда уйти, написан здесь и это, конечно, кажется шуткой, но что, если нет? Я осмотрел пару комнат, везде есть аптечки, какие-то инструменты и минимально необходимые для жизни приборы, по типу фена. Есть косметика, а еще есть клизмы, пробки, смазка и презервативы. В ванной есть насадка для анального душа. Ну то есть все для того, чтобы можно было комфортно и безопасно заняться сексом. — Ты обратил на это внимание? — удивляется Чанбин. — Такое сложно не заметить, особенно если это есть в каждой комнате. Это можно было назвать похожим на обычные принадлежности отеля, но интимных вещей слишком много. — Секс-отель? — Не знаю, но, если итоговая задача заключается именно в этом, я бы, наверное, сказал спасибо. Все-таки здесь нет ни одной девушки, а значит… кому-то придется нелегко. — Но мы все парни, — сокрушается Чонин, — с чего бы нам вообще делать это? Выбирать друг из друга? Я не хочу! — Я тоже, — тут же подхватывает Хенджин и быстро поднимается, — и пока вы не решили, что это потрясающая идея, я иду спать. — А что, если у нас ограничен срок? Что, если нужно успеть сегодня до полуночи? Сынмин тоже подскакивает с места и оглядывается на Чана, но тот лишь пожимает плечами, а за него отвечает Джисон, забирая свиток из рук Феликса. — Здесь сказано, что надо найти партнера и при этом не оставить никого одного. Чисто теоретически полагаю, что можно создавать не пары, а тройки. — О, прекрасно, тройничок, — рявкает Чанбин, смотря на Джисона с яростью. — Я просто говорю, что здесь не описываются никакие другие ограничения кроме того, что все должны быть заняты и участвовать в этом. Тут нет сроков, тут даже не сказано, что все должны быть согласны. Чанбин и Феликс присвистывают, Чонин закрывает лицо руками. Хенджин поджимает губы, разворачивается и идет к дому быстрым шагом, словно боится, что кто-то попытается его остановить и вернуть назад. — На самом деле, если тройничок разрешен, то можно, наверное, и всей группой это сделать, — довольно спокойно и даже серьезно говорит Минхо. Сынмин тут же ощетинивается: — Ты сейчас серьезно? — Вполне. Это же легче на самом деле. Если нас будет много и мы все будем друг друга касаться и все в таком духе. Я думаю, это избавит от неловкости в большей степени, чем если кто-то останется вдвоем наедине. — То есть вместо того, чтобы стесняться одного человека, я должен буду светить причиндалами перед всеми и стесняться семерых? — А зачем тебе стесняться, Джисон? Никому не будет интересен размер твоего члена, если касаться его будут все равно вынужденно. Тем более, чем меньше, тем лучше, разве нет, если ты будешь для кого-то сверху? А, Феликс? — А чего ты меня-то спрашиваешь? — взрывается Феликс и тоже явно собирается уйти. — Потому что ты австралиец и побольше нас всех знаешь о таком. Наверняка. — У Чани-хена спроси. — Вот и спрошу. А вообще, давайте уже сыграем на кнб и решим все быстро. Если ничего из этого не выйдет, то лишние часы ожидания и мандража только вытянут из нас силы. Сделаем дело быстро, и если получится, то ладушки, а если нет, то сразу перейдем к поиску плана Б. Минхо поднимает кулак, Хан хмурится, озирается по сторонам, но делает то же самое. Через пару мгновений, качая головой и признавая логику Минхо, поднимает руку и Чан, а за ним, сцепив зубы так, что ходят желваки, Сынмин. Чанбин качает головой, напоминая, что без Хенджина все равно ничего не решить, и тогда Чонин вдруг орет во все горло: — Хен, ты совсем ебанулся? Что значит — решить на кнб? Как ты себе это представляешь? Там же написано: выбрать партнера, получить ласку. Это значит, что надо хотя бы немного подумать, определиться, кому кто приятнее. Мы же все равно одним симпатизируем больше, чем другим и в том, что касается рабочих моментов, и чисто по-дружески. А если из-за твоего кнб получатся пары, где всем будет плохо? Буквально, всем восьмерым достанется не тот, кого бы они хотели или кого бы, по крайней мере, смогли стерпеть в этом вопросе? И что дальше? — А что ты предлагаешь — обсуждать, кто кому нравится? — вдруг орет в ответ Минхо, заставляя Чонина крупно вздрогнуть и отступить. — Да, — тихо и неуверенно тянет он, и тут внезапно Чан машет рукой, привлекая внимание. — Я почти согласился на довод Минхо о том, чтобы решить этот вопрос как-нибудь и по-быстрому, а теперь понимаю, что Йена прав. Это ведь не разделиться по парам для челленджа. — Практически так и есть, — язвит Минхо, но затыкается под грозным взглядом Чана. — Это может быть серьезно. И, возможно… Чан замолкает, вдруг пряча от других глаза. — О чем ты подумал, хен? — мягко спрашивает его Феликс. — Почему мы сюда попали? Вдруг кто-то из нас предпочитает кого-то? Вдруг суть в том, чтобы это выяснить? Не знаю, но Йена прав, нам надо обсудить, кто кому будет предпочтительнее. Это поможет сформировать хотя бы часть пар или троек, а с оставшимися решить уже по факту. Даже шестеро недовольных своим партнером лучше, чем восемь. — Но никто ведь не признается честно, — вдруг тихо прерывает его Сынмин. — Почему? — Потому что признать такое, означает прямым текстом сказать — да, я слегка запал на другого парня. Но это полбеды, а если это окажется невзаимно? Что тогда? Что, если условный человек №1 говорит, что ему нравится человек №3, а тот категорически заявляет, что кто угодно, но не №1. — Никто так не поступит, — уверенно тянет Чанбин, пытаясь успокоить Сынмина, но тот не сдается: — Мы не узнаем этого, пока не начнем обсуждать наши предпочтения, а тогда уже будет поздно. Это слишком личное. — Да, но… — Давайте решим завтра, — твердо говорит Чан, — утром, на свежую голову. Перед сном все подумайте хорошенько, кто на кого согласен, а завтра будем решать. Если завтра вообще наступит.

***

Следующий день наступает, и он кажется странным, потому что все просыпаются одновременно, как по щелчку. — Это пиздец какой-то, — слишком громко шепчет Джисон, — Джин бы в жизни сам так рано не встал, а Сынмин с Минхо уже по чашечке кофе к этому времени бахнули. Здесь точно какая-то магия. Они завтракают тем, что им великодушно с помощью Феликса готовит Минхо, и снова идут на улицу и рассаживаются на соседней полянке в плетенные кресла с мягкими подушками. — Что вчера решили? — спрашивает хрипло Хенджин. Он выглядит так, будто долго плакал. — Мы напишем наши предпочтения на листочках. — Какой в этом смысл, — опять фыркает Сынмин, — ну будет там три Минхо и пять Феликсов, что нам дальше с этим делать? Делить их почкованием? — И мы ведь знаем почерки друг друга. — Можно специально поменять почерк. Или писать латиницей, так угадать будет сложнее. Хенджин — ты специально пиши криво, — Минхо тыкает в последнего пальцем и радостно потирает руки, доставая листы и ручки, которые прихватил с собой из дома. — А может, пусть лучше Чани-хен знает, кто что пишет, — вдруг говорит Феликс, — тогда он все прочитает и сформирует пары, если они есть. А то, получается, читать имена, написанные неизвестно кем, действительно нет смысла. А вдруг там будут все восемь имен? Если не знать, кто их написал, все становится бесполезным. — Это вряд ли, — Сынмин поднимается с места и отказывается от предложенной ему ручки, — я не буду ничего писать. Все равно никто меня не выберет, поэтому пусть мне просто достанется последний оставшийся. — Ты самый умный, что ли? Все должны раскрыть свои симпатии, а ты чистеньким из воды выйдешь? — злится на него Минхо. — Чистеньким выйти отсюда ни у кого не получится, я просто не понимаю, зачем мне что-то писать, если я и так знаю, что этот человек не выберет меня? Чтобы у вас был лишний повод позубоскалить? — С чего ты решил, что тебя не выберут? — спрашивает его Джисон, а Сынмин мгновенно вспыхивает: — А ты выбрал бы? Джисон подвисает и таращится куда-то в сторону, а потом все же говорит: — Ну… в целом… — Ну в целом что? Зная, что Минхо выберет тебя, ты бы пошел со мной? Джисон съеживается, но ему на помощь приходит Феликс: — Мы ведь еще ничего не знаем, так что Джисон прав, возможно, тебя выберет тот самый. — А ты? Ты бы выбрал меня? Или ты просто надеешься, что я не твое имя назову? Феликс подвисает так же, как и Джисон, наглядно показывая окружающим, что он действительно не думал, что Сынмин может иметь в виду его. — Вот видите? Вот что вы мне предлагаете — увидеть ступор и удивление, а потом услышать отказ. Мне это не нужно, поэтому просто припишите меня оставшемуся. А я официально заявляю, что не буду сопротивляться. — Сынмин, пожалуйста, ты должен написать хоть кого-то, — пытается вразумить его Чан, но Сынмин лишь фыркает: — Ну пусть будет Феликс. — Что это значит? — То и значит. Ты сказал назвать хоть кого-то, я назвал, что теперь не так? — он поднимается и быстро идет в сторону озера. — Как решите, позовете. — Какой проблемный ребенок, — начинает было Минхо, но Чонин шипит на него «идиот-хен» и быстро убегает следом. Сынмин сидит на краю небольшого скалистого уступа, на который залез, обогнув озера, и теперь кидает туда мелкие камушки. — Ты ведь топиться не собираешься? — мягко спрашивает Чонин. — Нет конечно, иначе вы никогда не выберетесь отсюда, — Сынмин фыркает и слегка сдвигается, позволяя макнэ сесть рядом. — Это кажется таким нереальным, да? — Это место? — Нет, это условие. Мы ведь… это так странно. Знаешь, может быть, суть в том, что если бы каждый из нас назвал того, кто ему симпатичен больше остальных, то мы бы сумели разбиться на парочки без совпадений? Как думаешь? — Не знаю, вряд ли. Думаю, вся соль в том, что кому-то обязательно будет больно. — А ты просто не хочешь никого называть или действительно есть тот, кого бы ты предпочел остальным? — осторожно спрашивает Чонин. Сынмин смотрит на водную гладь несколько минут, прежде чем наконец отвечает: — Представь, если бы от этого зависела твоя жизнь, если бы ты точно знал, что до завтра не доживешь и тебе нужно выбрать того, кому нужно доверить всего себя. Среди нас есть такой? С кем было бы проще, с кем было бы не стыдно и на кого ты мог бы смотреть после. Тот, с кем, возможно, ты получил бы удовольствие не потому, что физиологией так заложено, а потому, что он и правда симпатичен? — Черт, да, — выдыхает Чонин и качает головой, — если подумать, то действительно среди них есть такой. Меня в дрожь бросает от всей этой ситуации, но ему бы я доверился. С ним мне было бы не страшно, и я бы знал, что он никогда не причинит мне зла. — И ты собираешься написать его имя? — Ну… — Чонин смущенно пожимает плечами, — он мне не прям вот нравится, но, наверное, да, ведь для этого мы этот цирк с бумажками устраиваем, чтобы узнать наши предпочтения. — И какова на твой взгляд вероятность, что он выберет в ответ тебя? Хотя бы вторым или третьим вариантом? — Я не знаю, — честно говорит Чонин, — а почему ты уверен, что тебя не выберут в ответ? — Потому что я наверняка не буду на последнем месте в его списке, но и на первом тоже не буду. Я не хочу, чтобы он знал, Чонин. Не хочу, чтобы знали другие. Он, наверное, мог бы выбрать меня на самом деле, но он не выберет, из-за ответственности, из-за переживаний за других, из-за личных симпатий, а еще, потому что я сам виноват. Я слишком много шучу и разыгрываю, и в данной ситуации, думаю, никто мою симпатию всерьез рассматривать не будет. — Сынмин… то, про что ты говоришь, это только необходимость выбора или все же твое желание? Слова тонут в шуме листвы и плеске воды от швыряемых вниз камушков. Чонин поднимается и идет обратно к остальным. Он застает их спорящими на том же месте, а Минхо громко разглагольствует: — Ну давайте писать приоритеты. — А что, если №1 выберет №4, а №4 выберет №5, который в свою очередь выберет №1. И каждый будет приоритетом для другого. Как в этом случае поступить? — Феликс хмурится и кусает губы. — Тройничок? Я все еще настаиваю, что это не худшее решение. — Мы должны признаться честно, кто кому нравится, а не выбирать приоритеты, — запыхавшись, говорит Чонин. — Да с чего бы? Нужно подходить к этому вопросу с трезвым расчетом. Сынмина вон можно кому угодно отдать. Кстати, а может, есть еще кто-то, кому без разницы? Ну, знаете, как джокер в картах — подойдет любому? — Хен, ты рехнулся? — Чонин вновь переходит на крик, но теперь в его глазах плещется злость, — это же не шутка! Нам буквально придется спать друг с другом, а это нужно сделать правильно, найти тех, у кого есть желание. Такие есть, наверняка есть. — Что бы ты понимал… — Я не хочу спать с тобой! — верещит Чонин так, что Минхо замирает на месте, — я боюсь тебя, не доверяю и могу поспорить, что ты можешь сделать больно, а потом сказать — «ой, да ладно, а ты как хотел, это анальный секс, тут просто не бывает». Абсолютно чистое небо вдруг сотрясается раскатом грома, и начинает накрапывать мелкий, но не особо приятный дождь. — Да как ты смеешь, — шипит Минхо, но Чонин не останавливается: — А еще я думаю, что ты можешь наплевательски отнестись ко мне, или Сынмину, или к остальным, но ты никогда не посмеешь навредить Джисону. Я не знаю, выберет ли он тебя, но он единственный, с кем ты будешь по-настоящему ласков. Мы должны рассказать друг другу. Не распределять логически или по остаточному принципу, а сформировать пары так, чтобы мы все были уверены — они смогут познать друг друга не сломав. Сынмин симпатизирует кому-то из нас, но думает, что у него очень мало шансов. А что, если нет? — Чан наш лидер, — твердо говорит Феликс, — мы можем рассказать ему о своих предпочтениях, а он сам расскажет тем, у кого пары сложились, а с остальными будет решать как-то отдельно. — Я не могу, — шепчет в никуда Хенджин. — Возможно, нам придется. Я не знаю, возможно, это массовая галлюцинация, или я просто сплю, или это чей-то еще сон, но нужно следовать правилам, хотя бы попытаться. Дружеских чувств недостаточно, чтобы было комфортно открыться чуть больше. Распределять рандомно или по остаточному принципу может быть опасно. Чан должен услышать всех, как лидер сделать выводы и принять решение. — Это какая-то ебанная ерунда, — фыркает мрачный Минхо, вскакивает и уходит в дом, и небо разливается ливнем. Чан отправляет всех в дом следом за Минхо, а сам идет за Сынмином. Тот сидит, как и сидел, мокрый до нитки, застывший, словно каменное изваяние. — Мы решили, что вы все должны будете завтра рассказать мне правду, — говорит Чан, присаживаясь рядом. — Не уверен, что смогу. — Это я? Сынмин вскидывается и таращится на Чана, вода заливает его глаза, но он все равно хмурится и не отводит взгляд. — Если да, то лучше скажи сейчас, если нет, то объясни, почему ты считаешь, что я или кто-то другой отнесемся к тебе пренебрежительно или будем дразнить? — Ты — нет. — Но я не расскажу другим. Если твои чувства взаимны, ты получишь того, кого хочешь, а если нет, то он просто не узнает, как не узнают и другие. — А если мы останемся последними двумя людьми? — Сынмин, я не знаю точно, о ком идет речь, но давай просто попробуем. Думаю, что я дам вам время до завтра, чтобы все успокоились и еще раз подумали. Но завтра обещай, что ты не назовешь мне Ликса, потому что это логично, удобно или потому что ты просто выбрал рандомное имя. Ты назовешь мне нужного тебе человека, и мы все вместе решим, что делать дальше.

***

Дождь льет весь день не прекращая, и это единственный звук, который слышен в доме. Никто друг с другом не разговаривает, никто не смеется и не готовит вместе. Вечером Сынмин, так и не притронувшийся ни к чему из того, что готовил Минхо, принимает душ, наносит маски и кремы и укладывается в постель. Его режим давно сбит, но здесь, возможно, удастся провалиться в сон сразу, как только примешь горизонтальное положение. Дверь в его комнату открывается, и внутрь заходит Чанбин. — Не думаю, что у меня есть какое-то желание объясняться еще раз, — скрипуче тянет Сынмин, отворачиваясь. Чанбин молча ложится рядом, обнимает его со спины и выдыхает в загривок: — Я знаю, что тебе сегодня пришлось нелегко, но ты не должен сдаваться, Сынмин. Чонин сказал, что ты, вероятно, привязан к кому-то или даже влюблен. Сынмин дергается, но Чанбин лишь обнимает крепче. — Ты не должен прятать голову в песок, почему ты не хочешь получить желаемое? — Потому что шанс крайне невелик? — С чего ты взял? — Ты бы выбрал меня? — в третий раз за день спрашивает Сынмин, ожидая очередного ступора, но Чанбин лишь тяжело вздыхает. — Ты не должен задавать такие вопросы. Ты поставил в тупик и Джисона, и Феликса, и оба сейчас наверняка раздумывают — а какова вероятность, что ты и правда имел в виду их? И если да, а вдруг стоит ответить взаимностью? Что ты будешь завтра делать, Сынмин, если мы все трое выберем тебя? Скажешь, что ты всего лишь пошутил и ты вообще имел в виду кого-то еще? — Вы этого не сделаете. — Откуда ты знаешь? Мы, как оказалось, ничего не знаем о тебе, с чего ты решил, что ты смог раскусить других? — Я… почти уверен. — Значит, подумай еще. Хорошенько подумай и скажи Чану правду. Не ломай себя и позволь себе быть счастливым. — Это невозможно. — А я вот собираюсь именно это и сделать. Сначала я думал выбрать того, кто, по моему мнению, останется один, потом того, кто младше, чтобы наверняка защитить, а потом вдруг понял — ерунда это все, нужно выбрать того, к кому и впрямь тянется мое сердце. Я собираюсь его послушать. — И о ком говорит твое сердце? — тихо спрашивает Сынмин. — А твое? — Сынмин словно бы чувствует улыбку на губах Чанбина, когда тот зарывается ему в волосы сзади, а потом смешливо фыркает. — У тебя был тяжелый день сегодня. Возможно, тяжелее, чем у остальных. Поэтому давай поспим, а завтра с новыми силами пойдем решать наши проблемы. — Я просто надеюсь, что усну, а потом проснусь дома. — Прекрасная мысль, вот давай думая о ней и уснем, хорошо?

***

Утром, проведя завтрак в молчании и напряжении, все сбредаются в зал и рассаживаются кто куда. — Закройте глаза, — говорит Чан, — не подглядывайте и не подслушивайте. Давайте уважать друг друга, для кого-то это может быть серьезным шагом, поэтому возьмите себя в руки и сосредоточьтесь. Он оглядывает рассевшихся полукругом парней. В первом кресле сидит Джисон, а по левую руку от него на широком подлокотнике развалился хмурый Минхо. Далее тоже в кресле сидит Феликс, потом на принесенной с кухни табуретке раскачивается Чонин, а рядом с ним прямо на полу расположился Хенджин. Последний обнимает себя за колени, кидает на всех острожные взгляды и будто бы чего-то боится. На длинном диване в разных концах расселись Сынмин с Чанбином, поглядывают друг на друга, но молчат так же, как и все. — Начинаем? Комнату заполняют гул и тяжелые вздохи, и все, как один, закрывают глаза и низко опускают головы. Чан все еще смотрит на них, пытаясь собраться с мыслями. Он слабо верит в удачный исход всего этого. А еще он, как и Сынмин, принял решение, что просто выберет себе оставшегося. Взгляд сам цепляет то, как сидят Минхо с Джисоном, как они близко к друг другу, каким властным и хищным кажется Минхо, сложивший руки на груди и возвышающийся рядом с нервно сжимающим ткань штанов Джисоном. Чан знает, что ничего там для него нет. Он, тихо ступая, подходит к Минхо и касается его плеча. Тот распахивает глаза, смотрит прямо пару секунд, а потом кивает в сторону Джисона и просто закрывает глаза обратно. Ему не нужно уточнений, обоснований или сказанных шепотом слов. Он сделал свой выбор и уверен в нем, а еще уверен, что выбор будет взаимным. — Хен, — вдруг поднимает руку Чонин и вздрагивают все, включая Чана, — а если какая-нибудь парочка сформируется, ты же нам скажешь? Ну чтобы мы могли свой выбор поменять, если он заведомо невзаимный. — Да, — хрипло отвечает Чан, — да, я сразу скажу вам и позволю тем, кто выбрал друг друга, уйти. Думаю, им лучше будет остаться наедине, а остальным будет легче. Чем нас меньше, тем быстрее мы сможем преодолеть все споры и прийти к какому-то консенсусу. Он смотрит на Джисона и понимает, что его придется отпустить, но он просто хочет посмотреть на него еще немного. Чан пропускает его и подходит к Феликсу. Тот, ощутив прикосновение, распахивает глаза и смотрит на Чана довольно долго, прежде чем тыкает пальцем влево от себя и одними губами произносит «Хенджин». Чан кивает, похлопывает его по плечу и отходит. Это было довольно ожидаемо. Он раздумывает, к кому бы пойти следующим, и уже хочет коснуться Чонина, но отдергивает руку. Внутри поселяется странное чувство — он не знает, кого выберет Чонин, но точно знает, что Хенджин будет делать глупости. Чан знает, что между ними, и знает, что Хенджин не сдастся просто так, он будет поступать опрометчиво, необдуманно, а потом будет плакать в одиночестве. Но если к тому моменту кто-то, кроме Феликса, его выберет, а Хенджин сдуру ткнет пальцем в небо и попадет в выбравшего его, то Чану придется их отпустить. Поэтому Чан решительно идет к Хенджину, присаживается перед ним на корточки и берет за руку. Хенджин распахивает испуганные глаза и тут же вертится по сторонам, проверяя, кто где и все ли на месте. Он тыкает в Чонина, смотрит на Чана затравленно, и видно, как дрожат его пальцы. Чан качает головой. Хенджин тут же тыкает в Чанбина. — Он выбрал другого, — врет Чан, произнося это одними губами, и подсаживается ближе, обнимая Хенджина и прижимая к себе. С губ Хенджина срывается странный булькающий звук, и его всего буквально трясет, но Чан держит его, гладя по волосам. — Феликс тоже уже сделал свой выбор, — тихо шепчет Чан Хенджину на ухо, — неужели ты хочешь, чтобы он достался кому-то просто так? Чан знает, что не должен этого делать, не должен вмешиваться, он должен быть просто сторонним наблюдателем. Но что-то в груди плачет от несправедливости, поэтому он обнимает Хенджина и ждет, когда до него дойдет смысл сказанных слов. Возможно, Чан просто хочет, чтобы о нем тоже кто-нибудь позаботился. Хенджин замирает, а потом пытается Чана оттолкнуть. Он ползет к Феликсу и утыкается лбом тому в колени, тихо скуля. Феликс открывает глаза и смотрит сначала изумленно, а потом его лицо смягчается, он тепло улыбается и запускает руки в чужие волосы. — У нас есть первая пара. — Чего так долго-то? — недовольно ворчит Минхо, и пока он не открыл глаза, Чан быстро говорит: — Феликс и Хенджин. — Пф, было бы странно, если бы нет, — фыркает Чанбин, вальяжно растекаясь на диване. Наверняка сейчас кто-то из них вздохнул с облегчением, поняв, что симпатичный ему человек остался, а кто-то расстроился, поняв, что избранник теперь в паре. Чан не знал, кто из оставшихся мог предпочесть Хенджина или Феликса. Кроме Джисона и Минхо, могли все остальные, и он чувствует неловкость и стыд за то, что не дал им и шанса и буквально вынудил Хенджина сказать правду. Он знает, что между ними что-то есть. Что-то было и что-то закончилось. Что-то, возможно, начнется прямо сейчас. — Прости меня, — хрипит убитым голосом Хенджин, и Чан видит, как Феликс ласково улыбается, все еще поглаживая по его волосам, — мне так жаль, я так виноват. — Все в порядке. Пойдем в мою комнату, да? Хенджин отрывается от чужих коленей, судорожно заглядывает в глаза Феликсу и быстро кивает. Они шумно встают, переговариваются и покидают комнату, оставляя после себя напряжение. Осталось еще шесть. «Четыре», — поправляет себя Чан, ведь еще одна парочка сложится со стопроцентной вероятностью. Он смотрит на остальных вздыхает, а потом идет к Чанбину, и касается его плеча. Тот открывает глаза и тут же кивает в сторону Сынмина: — Он выбрал? Чан качает головой и не успевает ничего сказать, как Чанбин тянется к Сынмину, хватая его за руку и тот естественно тут же распахивает глаза и в ужасе замирает. — Пойдем со мной, — едва слышно просит Чанбин, но сидящий от них довольно далеко Джисон тут же вскидывается: — Что там происходит? — Всем тихо, глаза не открываем! — прикрикивает Чан и пытается отцепить Чанбина от Сынмина. Они так не договаривались, они должны были быть честными, должны были все высказаться. А сейчас Чанбин давит на Сынмина, смотрит на него с мольбой в глазах и тянет к себе. Чан боится, что Чанбин может его заставить, но Сынмин вдруг поджимает губы, его лицо приобретает совершенно несчастное выражение. — Правда? Ты же не шутишь? Правда? Чан отшатывается назад и замирает, глядя на них пораженно. Сейчас эти двое выглядят еще болезненнее, чем Хенджин с Феликсом, а Чан совершенно точно уверен, что между ними ничего не было. Но Сынмин признался, что влюблен в кого-то, и уверен в невзаимности своих чувств. А теперь он смотрит во все глаза на Чанбина, который так же смотрит в ответ. — Сынмин идет со мной, — вдруг громко говорит Чанбин и поднимается на ноги. Сынмин тут же подскакивает следом и прижимается к нему, дыша открытым ртом. — Подождите, а Сынмин-то согласие на это дал? Или что происходит? — Чонин крутит головой со все еще закрытыми глазами и хмурится. Чан облизывает пересохшие губы и кивает парням. Теперь он точно уверен, что Сынмин страдал по Чанбину. И совершенно невероятно то, что, судя по всему, его интерес был взаимен. «Что, если все наши чувства взаимны?» — вдруг думает про себя Чан, — «что, если мы все предназначены друг другу?». Взгляд падает на напряженного Минхо и комкающего рукав Джисона. Нет, вряд ли. Нет никакого счастливого конца, и, видимо, им с Чонином придется терпеть друг друга. Чан подходит к Чонину, и тот, открыв глаза, улыбается смущенно и немного виновато и предсказуемо кивает ему, тыкая пальцем в бедро. — Ты, — выдыхает он чуть слышно, снова улыбается и прикрывает глаза. Глаза прикрывает и Чан. Ему остается последний шаг. А дальше пропасть. Он знает, что ему нельзя терять голову, нельзя впадать в уныние, потому что, вероятно, ему еще надо будет позаботиться о самом младшем. Нацепить на лицо улыбку, соврать, что выбор Чонина оказался взаимным. Прикосновение к Джисону кажется совершенно другим, волнующим, посылающим разряды тока по всему телу. Чан знает, что это игра воображения и прихоть влюбленного сердца. Знает, но все равно проводит пальцами по предплечью дольше, чем нужно. Джисон прокашливается, опускает голову еще ниже, делает несколько вдохов-выдохов и только потом смотрит на него, широко распахнув глаза. — Ты, — беззвучно выдыхает он и, как и Чонин виновато улыбнувшись, тут же снова опускает голову вниз. Чану кажется, что он попал в страшный сон. Это ощущение, на самом деле, не покидало его несколько последних дней, но сейчас он стоит, прикованный к месту, и не может ни пошевелиться, ни что-то сказать. Все сделали свой выбор, и он тоже должен решить — выбрать себя и свое счастье, либо позаботиться о Чонине. Ни в какой момент времени он не думал, что Джисон выберет его, а значит, вообще не мог предполагать, что Чонина придется отдать Минхо. Чан помнит их вчерашнюю ссору, помнит, как Чонин орал, что не хочет оставаться с Минхо, что боится его. Эти слова были сказаны в запале, но теперь… как Чан должен поступить? Какой выбор он должен сделать? Выбор лидера или выбор влюбленного человека? Позаботиться о младшем или выбрать собственное счастье? Чан тяжело дышит, прикрывая глаза руками — он понимает, что должен остаться с Чонином, знает, что так правильно, что он должен взять ответственность за происходящее. Он почти говорит, что у них есть еще одна пара, состоящая из него и Чонина, как запинается и кашляет. Взгляд падает на Джисона — последний раз увидеть, насладиться. И тут ему в голову приходит совсем ранее неочевидная мысль — а кто позаботится о Джисоне? Тот ведь не выбрал Минхо, а значит, и вовсе не хочет с ним оставаться. Что, если после Чана тот предпочел бы Чонина? Что, если желания Минхо совершенно невзаимны? — Мне жаль, — тихо произносит Чан, глядя на Чонина. Тот улыбается с закрытыми глазами, потому что все подсчитал и тоже думает, что Минхо с Джисоном уйдут вместе. Чан знает, что, скорее всего, это обернется катастрофой, знает, что выбрать Чонина было бы логичнее, потому Джисона Минхо точно никогда не обидит, а что они с Чонином сделают друг с другом в порыве злости и споров, совершенно неясно. Возможно, они никогда не покинут это место из-за ошибки Чана, но тот просто не может себя пересилить. Его симпатия, влюбленность горит огнем внутри, и он наклоняется к Джисону, берет его за руку и тянет к себе. Тот поднимает на него черные глаза-бусинки и счастливо улыбается. Ради этой улыбки Чан готов совершить десятки ошибок и ответить за каждую из них. — У нас еще одна пара. — Да сколько можно, я уже устал ждать, — говорит Минхо, открывая глаза, и таращится на держащихся за руки Чана и Джисона. — Нет, — надрывно шепчет Чонин, закрывая глаза руками, — да, блять, нет! Чан уводит Джисона, и тот идет следом чуть ли не вприпрыжку, пытается обвиться вокруг руки, что-то безостановочно бормоча. — Это было неожиданно, — хмурясь, комментирует Минхо и поворачивается к Чонину, — так, ладно, все понятно, тянуть дальше не имеет смысла, тем более, что остальные парочки уже наверняка лежат друг на друге без штанов. Мне несильно хочется, чтобы мы остались последними и они у нас под дверью дежурили и подслушивали. Поэтому, пойдем. — Я не хочу, — шипит Чонин, подпрыгивая, — я не хочу тебя! — Так и я тебя тоже! — рявкает Минхо и тут же сникает, — серьезно, Йена, это пройденный этап, нам все равно придется это сделать. — Но… — Чонин запинается и беспомощно оглядывается, будто надеется, что кто-то передумает и вернется сюда, — как так вышло, почему я? — У меня тот же вопрос, — Минхо вздыхает и трет переносицу. Чонин отмечает, что сейчас тот больше не выглядит таким самоуверенным и ехидным, каким был вчера, — но полагаю, что надеяться сделать это толпой больше нет смысла, потому что остальные разобрались на парочки, причем, судя по всему, весьма взаимные парочки. — Мы те, кто остались, — тихо говорит Чонин, понимая, что они обречены. — Да, и мы именно те, кто должен пострадать. Ровно поэтому, зная, что шанс оказаться в таком положении не нулевой, я предлагал сделать это всем вместе. Гарантирую, что было бы стыдно, но более комфортно, чем будет нам сейчас. Злость утихает внутри, уступая место разуму и наблюдательности. Минхо выглядит растерянным и брошенным. Минхо тоже озирается по сторонам. У Минхо дрожат пальцы, хоть он и пытается ими что-то схватить, чтобы скрыть мандраж. Чонин чувствует тупую боль в груди. Он не может сказать, что хотел Чана, он скорее просто бы смог ему всецело довериться, а потом с легкостью забыл бы о произошедшем, зная, что Чан тоже никогда не будет ему об этом напоминать. Но Минхо… Чонин вздыхает и ежится. Минхо вчера вел себя ужасно, но, справедливости ради, он никогда и не был мягок с Сынмином, а в моменты стресса или страха с возрастом стал скатываться в убийственную язвительность. Минхо боялся так же, как и остальные, поэтому жестил. Эта мысль приносит небольшое, но все-таки облегчение, и Чонин тихо говорит: — Я все еще не хочу этого. Просто не хочу. Не могу расслабиться, не могу не думать, я боюсь, Минхо, боли, стыда, ощущений, всего боюсь. Минхо удивленно поднимает на него взгляд. — А, так ты боишься быть снизу? И все? В остальном ты согласен? — Не понял? — Чонин удивленно моргает и привстает с места. — Я… я же думал, что с Джисоном останусь, — вздыхает Минхо, — а он мог испугаться, разнервничаться и вообще… я был готов к тому, что вести будет он, а не я. Я и сейчас к этому готов. Чонин смотрит на него и не верит. Главный ужас происходящего лично для него заключался в том, чтобы довериться кому-то настолько, чтобы отдать себя, позволить использовать себя. Но если Минхо без каких-либо возражений сам предлагает себя… — Я согласен, — быстро говорит Чонин. Он чувствует, что надежда покинуть это место, проснуться наконец от этого жуткого сна, становится все менее иллюзорной и, что самое лучшее, все менее болезненной. — Тогда, — Минхо сглатывает, — пойдем наверх? В мою комнату. Она выходит в сад, и там красивый вид, и я… предпочел бы смотреть не в стену или потолок, а именно туда. Чонин кивает, и Минхо подходит, хватает его за локоть и тянет за собой. Им нужно пройти по длинному коридору, чтобы дойти до лестницы на второй этаж, поэтому они неизбежно должны пройти и мимо чужих спален. Чонин идет за Минхо, опустив голову, но все же заглядывает в приоткрытые двери. Он видит стоящих посреди комнаты и держащихся за руки Чана и Джисона, видит их счастливые лица и сияющие глаза. Они говорят о чем-то, но Чонин не успевает расслышать. Потом он видит сцепившихся в тесный клубок прямо на полу Хенджина и Феликса. Они сидят, обнимая друг друга руками и ногами, и оба плачут, но Чонин облегченно выдыхает — он знает, что им давно нужно было поговорить, и то, что они сейчас выглядят так, означает, что они нашли нужные слова. Он знает, что за слезами последуют поцелуи. Они доходят до последней комнаты на этаже, и Чонин, еще ничего не видя, уже слышит стоны. Минхо фыркает, проходит мимо, не глядя, и уже ставит ногу на ступеньку, но Чонин замирает и во все глаза смотрит в тоже отчего-то приоткрытую дверь. Он видит лежащего поперек кровати Сынмина, он видит нависающего над ним и жадно его целующего Чанбина. Сынмин стонет под ним, цепляется за него руками, прижимая к себе, и выгибается, позволяя поцелуям поползти дальше по шее. — Хватит, не смотри, — тихо просит Минхо, и Чонин кивает и идет следом. У них все будет по-другому. Между ними не будет ни нежности, ни страсти, только трезвый расчет. Чонин понимает, что сожалеет об этом, что даже так, даже вынужденно, они могли бы подарить друг другу если не любовь, то хотя бы ласку. Если бы не вчерашний скандал, они могли бы попробовать сделать это в более комфортной атмосфере. Горечь сожаления наполняет Чонина, и он тяжело вздыхает, входя в комнату Минхо. Тот отвоевал ее в самый первый день, чуть не подравшись с Чанбином. Теперь Чонин понимает почему. Она небольшая, уютная, в мягких темно-зеленых тонах, и одну стену полностью занимает панорамное окно с выходом на балкон. Одна створка приоткрыта, впуская в комнату цветочный запах и свежий ветерок. Сегодня опять солнечно и тепло, Чонин слышит пение птиц и видит внизу яркий круглый сад и высаженные по окраинам плодовые деревья. Они шелестят, будто напевают им песню, и это действительно кажется чем-то невероятным. — Здесь так красиво, — выдыхает пораженный Чонин. — Да, — Минхо быстро раздевается и кидает на кровать смазку и презервативы, — как я и сказал, я подготовился, в том числе и растянул себя, потому что не был уверен, что Джисон-и справится с этим хорошо. В общем… ты можешь приступать. Чонин чувствует себя максимально неловко, стягивая с себя вещи. Он хотел бы оставить футболку, но Минхо почему-то разделся полностью, поэтому ему кажется невежливым оставлять что-то на себе. Он смотрит на Минхо, сидящего на кровати и отвернувшегося к окну, и, схватив смазку, отворачивается сам. Он гладит себя, но не может сосредоточиться. Это тяжело, чертовски тяжело, учитывая, что и с кем он собрался делать. Ему жаль себя и жаль Минхо, он понимает, что жалеет обоих совершенно одинаково. Никто из них не виноват. Он не думал, что останется последним невыбранным и даже предположить не мог, что Минхо тоже останется без внимания. Сейчас, когда Чонин видел остальных в их комнатах, это кажется даже логичным — между ними всеми была связь, и, если присмотреться внимательнее, ее можно было заметить. От этого патовость их положения становится еще более очевидной. Они в этом не виноваты. Но им придется принять этот удар на себя. — Давай я, — Минхо подходит сзади, обнимает поперек груди и кладет небольшую ладонь на его член, отталкивая руку Чонина, — просто закрой глаза и сосредоточься на ощущениях. Ты ведь получишь свое удовольствие, верно? Так что не переживай так сильно. Слова Минхо острыми шипами вонзаются в сердце, он не хочет так, не хочет быть таким человеком — берущим, причиняющим дискомфорт и заставляющим страдать. — Но мне бы хотелось, чтобы мы оба… удовольствие… Чонин захлебывается в своих словах под высокий смешок Минхо — его движения совершенно другие, резкие, быстрые, но от этого становится жарко, приятно, и возбуждение накатывает резкой удушливой волной. Чонин стонет в чужих руках, краснеет и стыдится себя. Почему-то сейчас мысль довериться кому-то другому больше не кажется глупой и мерзкой. Он твердеет в чужих руках, его начинает буквально потряхивать и от собственной реакции, и от всего, что он вчера Минхо в лицо прокричал. — Ты дрожишь, — тихо комментирует Минхо, — почему? Я ведь сказал, что тебе не придется этого делать, я вовсе не шутил. — Я боюсь, — с новым стоном отвечает Чонин и, сдавшись, толкается в чужой кулак, — боюсь не только почувствовать боль, но и причинить ее. Мне кажется, я не подхожу ни для одной из ролей. — Может и так, — соглашается Минхо и прокручивает кулак, — но у нас ведь нет выбора, верно? Пойдем, чем быстрее мы закончим, тем, возможно, быстрее окажемся дома. Поразительно, но я все еще верю, что выберусь отсюда. Они идут на кровать, и Чонин просто не смеет поднять глаз от пола. Если бы все было по-другому… Он не знает, что именно должно измениться, но уверен, что, если поменять обстановку, предпосылки, забыть про сказанные слова и то, что они по очереди называли чужие имена Чану и оба назвали не имя друг друга, то Чонин, возможно бы… хотел рассмотреть Минхо. Возможно, он хотел бы его изучить и даже, может быть, был не против поцелуев. Чонин думает об этом сейчас, в такой ситуации, это было бы естественно, ведь они должны дарить друг другу ласку, так что это будет правильным поступком — поцеловаться, но слова застревают в горле, и Чонин не может предложить это. А Минхо залезает на кровать и будто бы невзначай роняет: — Я повернусь лицом к саду, ты не против? Как и я сказал, не хочу смотреть в стену или потолок. Думаю, и тебе так будет даже легче. Он становится на четвереньки, слегка выгибается, и в его позе, хоть он и полностью обнажен, и выгибается красиво, все равно нет ничего сексуального. Минхо не хочет выглядеть сексуальным, он просто стоит на четвереньках. А Чонин чувствует желание. — Мне так жаль, хен, — бормочет он, выдавливая смазку на пальцы и аккуратно касаясь Минхо. — Не жалей меня, — фыркает Минхо, — в конце концов мы просто хотим попасть домой. И я тобой не напуган. В отличие от тебя самого. Ты боишься и себя, и меня. Действительно жаль. Чонин разводит пальцы внутри и дрожит. И от страха, и от предвкушения. Он раскатывает презерватив и пытается осторожно протолкнуться внутрь. Он не знает, не понимает, насколько хорошо был растянут Минхо, чтобы не чувствовать сейчас боли. Минхо громко вздыхает, и Чонин тут же останавливается. Он заталкивает свою неловкость и смущение поглубже и касается обнаженной спины Минхо, ведя по ней пальцами, лаская. — Скажи мне, если будет больно или неприятно, ладно? Скажи мне, Минхо, иначе какой в этом смысл? Минхо тихо коротко смеется. — Мне не больно, просто это… непередаваемые ощущения, знаешь ли. Но мне не больно, правда, так что продолжай. Чонин движется дальше, замирая, смахивая пот со лба и кусая губы. Ему кажется, что ему просто надо оказаться внутри и тогда станет проще, но заполняя Минхо собой до конца, он лишь отчаянно стонет и с силой щиплет себя за руку. Он хочет толкаться внутрь, хочет двигаться, хочет взять Минхо, и это необъяснимое, неконтролируемое желание заставляет его рычать. — Потерпи еще немного, — на грани слышимости выдыхает Минхо, — сделай хотя бы пару медленных толчков, дай мне привыкнуть. А потом… Он не продолжает, а Чонин чувствует злость. За его покладистость, за его жертву, за его безропотное согласие. Сейчас он думает, что, если бы они подрались, было бы лучше. Сейчас он думает, что, если бы снизу оказался он сам, то он бы выпрашивал у Минхо ласку, просил проявить жалость и участие, и в конечном счете все тоже вышло бы намного лучше, чем сейчас — Минхо, заинтересованный только видом из окна, старающийся игнорировать происходящее с его задницей, и он сам, заведенный, пылающий изнутри и желающий настоящей близости. Он хочет повернуть Минхо к себе и поцеловать. Он хочет смотреть в его красивое лицо. Он хочет слышать чужие стоны, хочет упиваться чужим удовольствием. Он хочет доставить это удовольствие. Но Минхо хочет просто смотреть на сад. Чонин наваливается на него сверху, заставляя изумленно замычать, упирается одной рукой в кровать, а второй обхватывает поперек груди. Чонин целует его плечи и раскачивается внутри, как может медленно, стараясь, чтобы движения были чувственными и тягучими. Он слышит стоны Минхо — тихие, вымученные, будто он их прячет, будто ему жаль, что они срываются с губ. — Я уйду, Минхо! — рявкает Чонин ему на ухо, теряя всю вежливость, — я уйду, если ты не будешь честным. Я уйду, и все мы останемся в этой клетке, только потому что ты не смог повернуться ко мне лицом! Дело не в стенах и потолке, ты просто не хотел смотреть на меня! Минхо хрипит, и Чонин не разбирает слов. Он делает несколько толчков, один за другим, пока говорит свою пламенную речь, и его нервы выкручивает в странном тягучем оргазме. Он хотел бы остановиться, хотел бы растянуть этот момент, но его тело будто выходит из-под контроля, и он валится на Минхо всем весом, вздрагивая от остаточных спазмов и закрывая глаза.

***

Чонин лежит на кровати с закрытыми глазами и дрожит, пытаясь успокоиться и прийти в себя. Минхо трогает его за плечо, и Чонин хмурится, не понимая, как тот оказался сбоку, если должен был лежать прямо под ним. — Мы дома, Йена, — тихо говорит Минхо, — все получилось, мы дома. Чонин открывает глаза и с удивлением оглядывается. Они в комнате Минхо, и тот уже одет, как, собственно, и он сам. Это странно, ведь он не помнит, как одевался, и перестает понимать, сколько прошло времени и в какой именно момент они оказались тут. Но сейчас это кажется не таким важным, как произошедшее между ними. — Ты все помнишь? — неуверенно спрашивает Чонин, боясь, что это все привиделось только ему одному. Минхо кивает. — А то, что произошло, оно реально? — Чонин не знает, как еще спросить, правда ли они потрахались. Минхо фыркает и криво улыбается, становясь похожим на себя обычного. — Нужный эффект достигнут, чего еще тебе надо? Иди проверь, остальные на месте или нет. Мне надо отдохнуть, я, знаешь ли, слишком стар для подобных приключений. Чонин понимает, что его просто выгоняют из комнаты, и покорно встает и выходит. Первое, что он слышит, это громкие стоны, доносящиеся из комнаты Сынмина. Чонин не может в это поверить и идет туда, самостоятельно теперь приоткрывая закрытую дверь. Чанбин и Сынмин лежат в той же позе, но теперь они полностью голые, и Чанбин двигается между разведенных бедер Сынмина, а тот, обхватив Чанбина ногами за поясницу, стонет и выгибается навстречу. Они жадно целуются, их руки хаотично двигаются по телам друг друга, и они даже не думают останавливаться. Чонин вообще не уверен, что они заметили, что вернулись домой. Он не может от них оторваться, он вглядывается в танец тел, понимая вдруг, что это очень красиво. Не просто секс между двумя мужчинами, а та страсть, с которой отдается Сынмин, и та жажда, с которой Чанбин принимает этот дар. Они хотят друг друга, их чувства взаимны, так что простые первобытные движения приобретают какой-то высокий, почти сакральный смысл. Чонин жалеет, что у него было не так. Он не влюблен в Минхо, но ведь они могли же быть хоть немного ближе. Проявить участие, узнать друг друга в этом смысле лучше, глубже. Чонин все еще жалеет, что не мог смотреть в эти красивые кошачьи глаза, когда продвигался все дальше и дальше. Ему невыносимо от любопытства — какими они были бы? Внимательными и смешливыми? Затянутыми дымкой хорошо скрываемого возбуждения? Или красными и воспаленными от невыплаканных слез, потому что Минхо представлял другого? Чонин хотел бы разделить с ним этот момент, сейчас ему это кажется правильным. Как и то, что Чанбин отрывается от губ Сынмина, привстает и просовывает руку между их телами. Чонин начинает считать. Он даже не доходит до десяти, когда Сынмин протяжно стонет, сжимаясь и прикрывая лицо руками. Он почти не удивлен, что Чанбин пытается убрать его руки от лица и заглянуть в глаза. — Ты такой красивый, — низко хрипит Чанбин, все еще лаская чужой член, — я мечтал об этом, мечтал увидеть тебя таким, мечтал подарить удовольствие. Мне плевать, где мы будем и кем, я хочу, чтобы ты был со мной, слышишь? Чонин с замиранием сердца и разгорающейся внутри радостью следит, как Сынмин отчаянно кивает в ответ. Они будут вместе с этого момента. Чонин чувствует непрошенную зависть. Кто-то обнимает его поперек живота и тянет назад, а другая рука прикрывает дверь чужой спальни. — С каких это пор ты любишь подглядывать? — лукаво смеется Феликс. Чонин краснеет и оборачивается назад, и видит Феликса с Хенджином. В одежде. С красными глазами и опухшими лицами, но счастливо улыбающихся и держащихся рядышком. — Вы в порядке? — тут же спрашивает Чонин, переводя взгляд с одного на другого. — Да, — Феликс улыбается глазами-полумесяцами, и Чонин готов поклясться, что не видел его таким счастливым как будто никогда. — Мы проверили календарь, и у нас, вообще-то, расписание еще сегодня у некоторых, — тоже улыбаясь, говорит Хенджин, — вот мне, конечно, за мое лицо на съемках по жопе дадут, но ничего. Справлюсь. С тобой все хорошо? Ты остался с Чаном? Надеюсь, он не задушил тебя своей заботой? Феликс странно дергается, а Чонин вздыхает — он не видит смысла скрывать это от них. — Я был с Минхо, потому что… — Джисон выбрал Чана? — восклицает Феликс, явно радуясь за друга, а потом начинает беспокоиться. — Но Минхо ведь был нормальным, да? Он позаботился о тебе? — Скажи, что хен не стебал тебя за каждый шаг, иначе мы ему общий бойкот объявим, пока не извинится, — тут же серьезно кивает Хенджин. Чонин смотрит на них со странным чувством. Он понимает, что они не спали друг с другом. Что, скорее всего, они плакали и много говорили вдруг с другом, а еще давали обещания, которые и правда собирались выполнить. А еще того факта, что они в принципе готовы и хотят спать друг с другом, хватило, чтобы выбраться. Но сейчас они думают, что никому ничего не пришлось делать, раз не пришлось им. — Все в порядке, — скрипуче тянет Чонин, а потом старается улыбнуться как можно ярче, — все в порядке, кото-хен был внимателен и заботлив. Я рад, что у нас все получилось. — Позвонишь Чану, узнаешь, где они и что с ними? Передай ему от меня поздравления, — Феликс улыбается и хлопает Чонина по плечу, — а я побежал, мне сегодня на массаж. Пиши, если что, и больше за Сынмин-и и Чанбин-хеном не подглядывай! Дай им насладиться друг другом! Они хихикают, вдвоем одинаково, радостно, улыбаясь этими своими яркими улыбками, поворачиваются к Чонину идентичными светлыми макушками и уходят из общаги. Чонин находит в своей комнате телефон и тоже выходит на улицу. Он доходит до ближайшего сквера и звонит Чану. — Ты в порядке? — без приветствия спрашивает Чан, — я звонил Минхо, но так ничего из его рассказа и не понял. — Мы переспали, — тихо шепчет Чонин, — по-настоящему. А вы с Джисоном, видимо, нет. И Хенджин с Феликсом тоже нет. Вам хватило разговоров. — О боже мой! — восклицает Чан, и Чонин через сотовую связь чувствует его панику, — с тобой все нормально? Мне приехать? — Нет, не надо. Я был… ведущим. Чан замолкает, и эта тишина кажется Чонину пораженной. Он снова невесело усмехается. — Как у вас с Джисоном? Наверное, вы признались в своих чувствах или что-то типа такого. Мне просто интересно, потому что у всех по-разному получилось. Чанбин с Сынмином до сих пор трахаются, наплевав на то, что они уже дома. И привет тебе от Феликса. С ними тоже все хорошо, кстати. — Спасибо. Да, мы о многом успели с Хан-и поговорить. Это было словно исцеление для меня, да и для него, как оказалось, тоже. Мы очнулись в студии, мы оттуда, собственно, в этот дом и попали. Он пошел нам за едой и кофе. Чонин всхлипывает. Если он сейчас купит обед, Минхо его обсмеет и выгонит? Или позволит остаться и даже соизволит поговорить о случившемся? — Йена, ты в порядке? — снова спрашивает Чан, а Чонин грустно смеется. — Нет, совершенно нет. Я так боялся, что кто-то из вас обойдется со мной грубо, трахнет и причинит боль, а получилось… я был с Минхо и я не был груб, по крайней мере, я старался изо всех сил, но я теперь даже обсудить это с ним не могу. Он был отстраненным тогда и сейчас оказался таким же. Хен, я… не хочу, чтобы он был отстраненным. Я не знаю, что со мной случилось. Чонин закрывает глаза руками и тихо плачет под успокаивающие правильные слова Чана. Он чувствует пустоту внутри, там, где должна быть радость избавления. Он вышел сухим из воды, ничего не потерял, никому не достался и не отдался. И теперь это кажется чертовски неправильным и нерадостным. — Вы обязательно поговорите, — обещает Чан, — мы все вместе это в любом случае обсудим, так что не расстраивайся, Йена, это просто шок. Ты поражен случившимся, но ты успокоишься, выдохнешь и будешь в порядке. Еще и порадуешься, что все так, а не иначе. И Минхо тоже в шоке, и тоже чуть позже придет в себя. Все будет хорошо, я обещаю о вас позаботиться. «Да, но что мне делать с тем, что я хочу, чтобы обо мне позаботился Минхо?» — хочет прорыдать в трубку Чонин, но сдерживается. Он прощается с Чаном, утирает слезы, нацепляет на лицо улыбку и едет на урок по вокалу. У него куча дел, потому что Сынмин и Минхо явно сегодня никуда не поедут, так что он сможет отработать особо трудные вокальные моменты индивидуально. Он вообще не пел несколько дней. Ему потребуется долгая распевка и профессиональная помощь. Он вспоминает, что он айдол и он не должен думать о таких глупостях, как отношения, и уж тем более не должен страдать по коллеге. Минхо справляется намного лучше, чем он, и он поступил правильно — сразу расставил границы. Чонин так тоже сможет. Произошедшее его не сломает и никак не повлияет на него. Чонин очень хорошо себя в этом убеждает, проверяя чат с Минхо каждые три минуты. Он думает, что справится. Надеется, что справится.

***