Что заставляет жить?

— Останься, может? — предлагает Ваня, задёргивая шторы. Градусник, прикреплённый за окном, мог бы вызвать смех, если бы это было хоть сколько-нибудь смешно. Термометр уже давным-давно не сдвигается со своей нижней отметки. Он бы точно показывал ещё меньшую температуру, если бы это было вообще возможно. Хотя, даже если бы так и было, на нём всё равно нельзя было бы ничего разглядеть: все цифры очень давно перестали быть видны за огромным слоем намёрзшего сверху льда. — Сегодня, кажется, особенно холодно. Хотя бы ночь пережди, — Евстигнеев смотрит просяще, с надеждой, что в этот раз Рома действительно останется. Он никогда не остаётся, но Ваня тешит себя надеждой, что может хотя бы сегодня Сащеко передумает, ведь на улице в эту ночь действительно гораздо холоднее, чем обычно. Идти опасно. — Чай допью и уйду, — Рома улыбается, Ване от этого сердце щемит. Вместо чая у них слабо подкрашенный какими-то травами кипяток. В мире до катастрофы это пойло сочли бы полнейшей гадостью. В нынешнее время, это был хоть какой-то вкус, жаловаться не приходилось. Ване эти травы в прохудившихся пакетиках достались случайно и осталось их уже совсем мало, но с Ромой он поделится чем угодно, для него не жалко вообще ничего. Когда Сащеко ему улыбается, становится теплее. В Ване моментально пробуждается всё же не погибший до конца наивный мечтатель, вынуждающий его забыть о внешних обстоятельствах. Евстигнееву с Ромой просто хорошо. Так хорошо, что волновать перестают и холод, и голод, и все мрачные мысли. Ваня забывает, что была какая-то жизнь до холодов, потому что Рома появился в его жизни в разгар метелей. И теперь фигура Сащеко перечёркивает всё, что было в жизни Вани до него — оживает Евстигнеев только с ним. Так внезапно оказалось. Нахождение рядом с Ромой пробуждает в Ване странное чувство, оно невыносимо окрыляющее, оно вселяет в него непреодолимое желание жить назло всем этим морозам. Хочется пить еле живое подобие чая и наслаждаться им, тратить время не только на необходимый для выживания минимум, но и на то, чтобы видеться с другими людьми, ощущать себя с ними живым. Особенно сильно хочется видеться с Ромой, конечно. У Вани даже появляются силы с Мироном ходить по городу и раздавать эти его листовки со стихами, вроде как мотивационными, — в порыве ударившей в голову воли к жизни Евстигнеев впервые проникается этой идеей по-настоящему, а не просто для галочки хорошего друга. Он даже пробует написать что-то своё, но выходит так себе. Мирон добавляет своего текста, печатает и говорит, что надо раздать. Потому что это творчество и оно ценно, так он всегда говорит. Но эту партию раздавать они будут уже потом, когда потеплеет. Если повезёт, то завтра. Потеплеет, конечно, не сильно, но сегодняшний холод ненормален даже для их нынешних реалий. Поэтому на этот раз ещё сильнее, чем всегда, хочется уговорить Рому остаться. Евстигнеев хочет побыть эгоистом и запереть дверь как-нибудь так, чтобы Сащеко точно задержался до утра. Чтобы не ушёл хотя бы сегодня, но лучше — чтобы не ушёл никогда. Если так произойдёт, они много чего ещё обсудят, Рома ему ещё поулыбается. Ваня захочет жить ещё сильнее, чем до этой встречи. — Меня Олег ждёт. Пойду, пока совсем холодно не стало, правда, — Рома жмёт плечами и прощается. Как и всегда уходит к Олегу, раз за разом. Ваня хочет его остановить. Но Рома никогда не останется. *** — Правильное решение было вдвоём написать, — Мирон удовлетворённо смотрит на гору листовок, — Людям хорошо заходит в последнее время. Мне кажется, это реально работает, знаешь? Как будто общий дух поднимается, настроение в коллективе растёт. Надо будет ещё кого-нибудь напечатать! Ваня качает головой, приподнимая уголки губ в улыбке. Раньше он в эту идею не верил вообще и помогал только из-за того, что Мирону это было очень нужно. А теперь чувствует: верит. И готов ради этого стараться. — Людям из-за тебя заходит, а не из-за кого-то ещё, — всё-таки подмечает он, внутренне переживая о том, как люди встретят их совместный труд, — Других вряд ли так полюбят. Не умеют они так же, как ты. Мирон хлопает его по плечу, начинает снова болтать про творческое самовыражение, про важность каждого, но, видя что Ваня его совершенно не слушает (он слышал это всё уже много-много раз, честно), всё-таки прекращает свою речь и отправляет направо. Листовки они раздают, разделившись: так быстрее и эффективнее. Настроение приподнятое. Даже хорошее. До того момента, пока он не встречает знакомого. Его зовут Ваня Светло — он приехал в Питер с другом Славой не так давно. Кажется, из Хабаровска. Им удалось запрыгнуть на какую-то дряхлую транспортную систему, которая была создана для того, чтобы собрать как можно больше людей ближе друг к другу, но работала, на самом деле, откровенно плохо. Чудо, что они вообще доехали. Но общаться с ними оказалось не так уж и приятно. Слишком непонятными они оказались и чересчур критично отнеслись к попыткам Мирона распространять стихи по городу. В тяжёлое время хочется поддержки, а не критики — так что им не удалось сойтись. Но все разногласия померкли в одну секунду, когда, несколько недель назад, Ваня узнал: Слава со Светло крупно из-за чего-то поссорились. А потом Славу нашли повешенным. Это было странно и страшно. Те, кто выдержал столько лет после похолодания, как правило, уже пережили все возможные кризисы и справились с переломными этапами. Чаще умирали от холода и голода, но редко убивали себя сами. А тут вдруг… — Привет. Ты как? — Ваня осторожно подходит ближе, подмечая, что куртка, надетая сейчас на Светло, принадлежала Славе. — Опять ты свои бумаги бесполезные всем суёшь? Шёл бы отсюда, — совсем недружелюбно отзывается тот, не утруждая себя приветствием. Ваня не может винить его за грубость. Не в этот раз. — Нет, я просто хотел узнать, как ты, — пробует он продолжить разговор. Они не друзья, конечно, но если вдруг что-то понадобится, то ни Евстигнеев, ни Мирон не откажут. В такое время надо поддерживать других, если ты это можешь, кто бы что ни говорил, — И, если тебе помощь нужна вдруг, то… — Ничего мне не нужно. Ты терял единственное, что заставляет тебя жить? — Светло на него смотрит, и глаза у него пугающе безжизненные. Ваня качает головой, внутренне обмирая от тревоги. Он представляет это всего на секунду, но его укалывает колючими мурашками так сильно, что хочется вздрогнуть. — А я потерял. Мы верили, что всё будет хорошо, выдержали поездку в этот грёбанный Питер. Но здесь он узнал всю правду и. — Светло сжимает губы, отворачиваясь. Ваня не знает, что ему ответить. Он не в курсе, о какой правде речь, но спрашивать об этом сейчас точно нельзя: Светло и так разбит. Уточнять что-то дальше попросту издевательски. Учитывая, что у них не лучшие отношения. Глядя на стремительно удаляющуюся фигуру, Ваня думает, что Светло за помощью не придёт, даже если она ему очень будет нужна. Его самого всё сильнее охватывает тревога. Она колючая, опутывающая, почти удушающая. Предчувствие чего-то плохого тянет в груди и не даёт успокоиться. «Ты терял единственное, что заставляет тебя жить?» Он думает о Роме. Думает, что на самом деле только-только нашёл. *** Ваня заканчивает раньше, чем обычно. Его подгоняет беспокойное, тревожное чувство, которому он не находит сил сопротивляться. Не получается и перестать думать о словах Светло. Всё это бесконечно крутится-крутится-крутится в голове. Мирон возвращается хмурый. Едкая и удушающая тревога захватывает Ваню ещё сильнее, несмотря на наивное предположение, что это попросту невозможно. Ему не хочется, чтобы Мирон начинал говорить. — Я встретил Олега, — начинает Мирон медленно. Ване одновременно хочется, чтобы он сказал всё быстро и чтобы говорил ужасно медленно, так никогда и не дойдя до конца мысли. Но он продолжает со всей безжалостной неотвратимостью сказанного, — Рома умер. Не вернулся ночью домой, а утром его нашли… Мирон говорит ещё что-то, но Ваня этого уже не слышит. У Вани мир необратимо рушится.