говорят дома.

всем заведомо кажется, что дома молча стоят на улицах. но это не так. дома могут шептать, восклицать и даже кричать. жигуль это знал не понаслышке. работая таксистом, ты и не такие сплетни от хрущëвок услышишь. он ловил их краем уха. ненароком. воспоминаниями. вон, у шаурмечной, он подвозил какого-то фрика, возомнившего себя графом. вон там, у пятëрочки, он выпинывал из салона разбушевавшегося пьяницу. в этих местах дома хрипло хохотали с таким перекуренным скрипом. это было до жути мерзко и смешно. почти везде от трущоб несло гоготом с перегаром. только от одной панельки не доносилось ни звука. «жанночка,» – мнимо раздавалось в сердце. он вновь у этой жалкой пятиэтажки. стоит, как придурок, уставившись в заветное окошко. здесь тихо. только завывание ветра периодически перебивает тишину. скрип-скрип. теперь и скрежет несмазанных петель качелей режет ухо. толя неловко покачивается взад-вперёд, будто бы это поможет ему повернуть стрелки часов вспять, когда еë улыбка освещала жизнь. жигуль резко тормозит ногами, достаëт из кармана пачку сигарет и закуривает. это не уймëт его боли целиком, но хотя бы временно затормозит, охмурил своим едким дымом. это просто самообман. и сигареты, и алкоголь, и любовь к жанне. всë бесполезно: он только и умеет что летать в каких-то неведомых фантазиях: «а если бы...», «о вдруг...», «но она же...». прошлое всегда дурманит своей сладостной истомой. вечно раньше было лучше. а в настоящем только агония. злосчастная панелька резко начинает изобилировать какофонией звуков: смех, игривое урчание, возглас и плач. а, нет, всхлипывает вовсе не хрущëвка. сигарета летит к чертям на асфальт, а кепи оттягивается вниз, скрывая лицо. но он ничего ей не скажет: не осмелится. просто увидит еë, возвращающуюся в квартиру, и уедет, попутно слыша хриплый хохот. говорят дома даже больше, чем люди.