Кисло-сладкое, повзрослевшее и затуманенное страстью. О становлении

Джисон любит май, волейбол и собак. Джисон любит тепло человеческое, от которого внутри всё замирает. Джисон любит свою бабушку и её вишнёвые пирожки, коими пропитан каждый сантиметр родного дома. Джисон любит, когда на его соревнования приходят друзья. Джисон любит жить. Джисон любит отдаваться ему каждый раз, как впервые. Джисон любит до одури сильные пальцы, что оставляют синеющие пятна на его боках. Джисон любит его грубый одеколон, что в постельное бельё впивается до ближайшей стирки. Джисон любит умирать в его руках. Джисон — эйфоретик. Разум туманит, будто природными явлениями в идеале владеет. Заставляет мир воспринимать по другому просто потому, что рядом. И плакать с ним, и смеяться. Всё на белом свете, лишь бы не одиночество. Джисон — родной дом. К которому всегда можно вернуться, несмотря на совершённые ошибки. Он примет в свои объятья, как заботливая старшая сестра, отдавая всё тепло чужому сердцу. Потому что так правильно. Потому что его сердцу оно совсем не нужно. Потому что Джисон просто нуждается в ком-то под боком, в тесном карманчике синих затертых джинсов. А Минхо просто любит чистой, детской любовью. Безмятежно целует его в макушку, укрывая мягким пледом со звёздами. Минхо не пропускает ни одного соревнования и выгуливает его собаку самостоятельно, когда Джисона настигает сезонная простуда; таскает ему лекарства, сиропы и ореховые шоколадки. Минхо просто любит и за эту любовь жизнь отдаст. Минхо любит жадно и властно. По фарфоровым бёдрам укусами сыплет бессовестно и плюёт на то, что тренировки Джисон в шортах проводит. Пусть видят. Пусть завидуют, жаждут. Своими фантазиями упиваются. Пусть видят, какова любовь Минхо. И когда на белоснежную простынь толкает, грубо кисти сжимая. В горле ком приятный. И дышит томно, что по шее табуны мурашек бегут, нещадно гортань сдавливая крепкими узами. Голос отнимает, а глаза кричат безустанно. Кричат в пустоту. Сквозь этот вопль немой виднеется желание. Неоспоримое. Минхо любит хриплый голос Джисона и его окурки на пустом подоконнике. Минхо любит его рельефные рёбра при свете вульгарно-красной лампы. Минхо любит целовать их трепетно и много. Джисон любит его внимание и мечтает в нём захлебнутся. Джисон опечатан клеймом "сладкого" на всю оставшуюся жизнь. При ссоре, в постели, на улице. В компании и в одиночестве. И в горе, и в радости. Джисон оседает солёными дорожками на щеках других, пока остаётся сладким для Минхо. Безмолвная полночь ускользает из виду под белоснежными простынями морозного воздуха, что скрывают юные тела от всего мира. А будущее остаётся бессмысленным, пока тепло разливается водоворотом внутри. Пока из раза в раз хочется возвращаться в этот дом. Джисон любит гулять поздней ночью по пустым дворам. Любит при тусклом свете звёзд вспоминать о Минхо, сидя на потёртой лавочке. Любит искать в нём смысл жизни. Минхо — бесконечность. Вечность в янтарных глазах, что горит ярким пламенем. Большая стирка чувств и волейбольные соревнования. День, когда что-то меняется. Джисон пугающей пустотой смотрит в пол, врастая в него безмолвной статуей. А в толпе Минхо нет. Не пришёл. В этот день он пропускает мяч дважды. В этот же день он проигрывает самому себе трижды. Джисон любит быть ребёнком в глазах Минхо. Джисон любит, когда тот заплетает ему маленькие косички с забавными бантиками, которые не пойми откуда взялись. Джисон любит макароны цветочками и детские незамысловатые рисунки на майках. Джисон любит искать в Минхо серьёзного взрослого. И вдруг взгляд меняется на абсолютно презренный ко всему, он напяливает мрачную водолазку и совсем забывает о своей позитивной личности. А на лице пляшет гробовое безразличие. Громко кашляет, затягиваясь впервые. И плевать на это хочет, когда с непривычки заливает горло спиртом. В голове мысль покоится: Минхо — предатель. Минхо двадцать пять недавно исполнилось. Минхо осознанный человек, который поддаётся будущему, а не зацикливается на прошлом. Минхо уходит к другому. Такому же осознанному и взрослому. Минхо ставит крест на Джисоне. А Джисон бросает волейбол и тайком сжигает тканевые наколенники в ближайшем лесу. Греет над ними ладони замерзшие, протестующе сбрасывая сотый бабушкин звонок. Джисон твёрдо ставит крест на детстве и своей ребяческой наивности. Он не верит своим слезам, скрывая их за плотной деревянной дверью комнаты. Не требует той любви и ласки, что в его глазах подсвечивается красной лампой и предупреждением об опасности. Ирония его взросления в том, что любовь к маю, волейболу и собакам, вишнёвым бабушкиным пирожкам и Минхо не проходит. Морозным утром Джисон встречает маму Минхо в очереди, возле кассы супермаркета. Мнётся с ноги на ногу, в руках теребит полиэтиленовый пакет с апельсинами. А на лице улыбка смущённая расцветает, когда та по плечу гладит ненавязчиво. Джисона мама Минхо любила, как сына родного. С учёбой помогала, ведь сама же репетитором подрабатывала. Помнила, что он молочный шоколад любит. С орешками. Потому домой покупала всегда три плитки: себе, своему сыну и Джисону. Джисон для неё навсегда милым ребёнком останется, несмотря на то, что так внезапно повзрослел. Женщина говорит о погоде, работе, мировых катастрофах. Вот только имя сына не упоминает старательно. Будто боится сделать больно и себе, и Джисону. И глаза секундно округляет, когда тот спрашивает сам. Мол, как дела у Минхо? Ему ведь это совсем не важно. Не важно, как Минхо. Где, с кем, когда. Джисон учится отпускать. Джисон отвыкает и стойко придерживается мысли, что каждый встречный — часть этого мира. Каждый встречный имеет право на ошибку. Внутри щемит болезненно от понимания. Ничто не вечно, хоть так красиво. Он больше не "сладкий". И солью жгучей теперь щёки обливает при свете луны. А солнце горячее будто глумится над ним, полностью сжигая покалеченную душу. Джисон по фарфоровым бёдрам лезвием водит. И внутри всё живое падает намертво. А кровь винными реками растекается, пачкая утопающего в собственной боли. Джисон всё ещё родной дом. Вот только в сердцевине свет погас. И отныне лишь мрак и сырость душащая в нём правят. Джисон больше не любит. А вот Минхо за эту любовь умирает. И вновь вульгарно-красный комнату освещает, будто в самых страшных кошмарах. И вновь сильные руки по рёбрам скользят. И вновь Джисон "сладкий". Глаза не кричат больше. Только смотрят пусто на крашенные светлые волосы, что небрежной россыпью на плечах покоятся. А сердце стучит яростно, намереваясь совсем из груди выпрыгнуть. Остаться сейчас — остаться на всю жизнь. И Джисон остаётся. Ведь ему недавно двадцать с лишним стукнуло. Он взрослый, осознанный человек, который поддаётся будущему, а не живёт прошлым. Джисон остаётся с таким же осознанным и взрослым. Жмётся к груди оголённой, вдыхая приевшийся одеколон. За которым так сильно скучал, если быть честным. Джисон снова любит. Джисон не знает, любят ли его в ответ, но и думать об этом не желает. Со временем всё откроется, станет предельно ясным и прозрачным. А сейчас он постепенно могилу роет. Для двоих. Самый настоящий ангел во плоти опять повёлся на сущего дьявола, свою жизнь на кон ставя. У виска будто безжалостное дуло пистолета нацелено. Обручился с обречённым, себя не щадя. Джисон не пожалеет, ведь со временем и сам мраком иллюзии покроется. И даже сейчас, постепенно разлагаясь в чужой постели, пока тонкие пальцы на фарфоровых бёдрах очерчивают недавние порезы, Джисон чувствует себя частью чего-то важного. Джисон счастлив жить иллюзией.