Кадры решают всё. Цирк унылых.

– Или ты скажешь мне, в чём твоя выгода, пёстрый, или никто никуда не идёт. Арлекин держит паузу. Эта пауза бездонна, как пропасть между ним - солитёром, маской смерти, кошмаром вселенной - и наглым человечком-марионеткой. В неё вложена вся непостижимость замыслов творца и артиста для простых житейских умов. Капитан молча ждёт окончания паузы. – Шутка, – роняет наконец Арлекин, - Шутку нужно... Как вы это называете, мон-кай? Заключить... загнать... забить... – Добить. Арлекин кивает капитану, как догадливому школьнику, давшему верный ответ. Удивительно: у друкари, эльдари, людей и орков этот жест означает одно и то же. Капитан это знает, но всё равно спросит: – Это означает: «да»? – Не пытайся быть тупее, чем ты есть, мон-кай, – шелестит Арлекин,– Мне может наскучить игра. – Да ни в жизнь. Просто знал я одного парня с дальней планеты, у них там в знак согласия мотали головой, а при отрицании – кивали. Представь, какой это геморрой, когда ты сажаешь шаттл, видимость ни к чёрту, движок отказал, связь барахлит и ты его спрашиваешь: «Закрылки выпущены?» – Смешно, – констатирует Солитёр совершенно нейтральным тоном. – Ты меня понял, – подводит итог капитан. – Теперь я хочу понять смысл твоей шутки. Арлекин отстраняется неуловимым движением, обозначая дистанцию, и речь его опять обретает поэтический ритм. Капитан мысленно морщится. Ему не составит большого труда придерживаться этого ритма, но вот баловаться метафорами он не настроен. Впрочем, ритмизованная речь не обязана быть иносказательной, и ксенос, что удивительно, не пытается играть в загадочность. Только голос продолжает вибрировать характерной нездешней жутью. – Смысл шутки объяснить тебе, мон-кай?А личного знакомства с Той, Что Жаждет,ты не желаешь? – Нет, я обойдусь. – Я промолчу. – За умного сойти пытаешься? – За умного тебя принять пытаюсь вот уж полчаса. Да не выходит... – Экий бедный ты. Связался с дураком, терпи теперь... – сообщает Кузьма со всей возможной доброжелательностью и добавляет, - Да, если можно, отключи ревербер... К его удивлению, Арлекин небрежно щёлкает затянутым в перчатку пальцем по краю маски, будто и правда отключает в ней что-то. Следующая реплика звучит уже без резонирующей жути. – Что именно тебе не ясно, мальчик? – Я мальчик очень старый и тупой, – поясняет Кузьма всё так же спокойно и начинает рассуждать,–Ну, вышли, ну нагнули пару ведьм. Смешно. Они обиделись. Смешно.Допустим, похихикал твой патрон над небольшой пощёчиной друкхари. Забавно облажался Тервантьяс, рассчитывая, что мы там поляжем. Тебе он, верно, чем-то досадил, раз ты решил шугнуть его отсюда. Зазнался, вероятно, выше меры... Допустим, твоя шутка удалась. Зачем теперь ты повторяешь хохму? Арлекину, кажется, самому стало интересно – что может понять мон-кай. Он дидактически приподнимает палец и чуть подаётся к собеседнику: – Нагнули... Может быть, продолжишь мысль?.. У Кузьмы складывается картинка. Он выражает своё к ней отношение предельно кратко: – Ебать... –... ты выбрал правильное слово. – Порвать табло, чтобы порвать шаблон, – взвешивает Кузьма концепцию. Арлекин снисходит до пояснений. – Не только кровь, но и любовь, мон-кай, интересует публику в Коморре. А Киккеросс и весь её кабал – живое воплощенье дикой страсти, слиянья в танце боли и экстаза. Все ловят взгляды и прикосновенья, все знают, с кем она уединится, после того, как в клочья страсть порвёт... – И тут такие мы... Кузьма представляет себя и своих спутников. Публика ждёт изящный гиньоль с кровавым минетом до полного оргазма, но входит чумазый поросёнок Хрюкки и разрубает премьершу большим топором пополам. Ему почти приходится сделать над собой усилие, чтобы не ухмыльнуться. Он снисходительно роняет: – Что ж. Иронично. – Чтоб шутка удалась, ты должен выжить, – сухо сообщает Ноктюрн Забвения. – Не только я, – категорично требует Кузьма, – все, кто идёт со мной. – Зачем? Кузьма ненадолго задумывается, переводя с человеческого на режиссёрский. Наконец формулирует: – Они такие же актёры, и роль своя у каждого из них. Свой замысел, свой план, сюжет и танец. – Согласен, – роняет арлекин. – Это окончанье акта, – прикидывает Кузьма. – Что будет дальше? – Не спеши, артист. Переживи сначала этот акт. Противники серьёзные. – Я в курсе. Кто перед ней? – Не знаю. Почему-то Кузьма уверен, что это именно «не знаю», а не «я тебе не скажу». – Третий раунд, – продолжает арлекин, – не раньше. Появление её должно быть долгожданным для толпы. – Прервать на кульминации спектакль, – ворчит Кузьма. – Ты изверг и не чтишь законы жанра. – Тогда умри. И всё пойдёт по плану. Достойные противники к ней выдут, чтоб представленье кодой завершить. – Благодарю вас, нет. Устроители забавы, конечно, сами нарвались на хохму. Выдать неуклюжего мон-кай, персонажа, выпущенного на разогрев, за центральную фигуру сюжета, чтобы потом его грохнуть и поменять на настоящую звезду шоу. Изысканное и нестандартное решение для недалёкой пресыщенной публики. Дешёвый трюк для понимающих. Каковы бы ни были мотивы пёстрого ксеноса, с арены он уведёт их живыми и целыми. В этом он не лукавит. – Так ты идёшь? – Мы все. А если ксеносов в команду возьму, то это смажет впечатленье? – Поверь мне, впечатленье от тебя не перебить ничем... – Да. Я красавчик, – соглашается Кузьма и спрашивает ещё раз,– Что будет дальше? – Дальше – тишина. Следующая задумка клетчатого может предполагать летальный исход для капитана и всей его команды. Давать на неё даже намёк ксенос не намерен. Кузьма бросает самое дикое из возможных предположений: – Не хочешь сглазить? – Ты боишься, шут? – Не отвечай вопросом на вопрос. – Не спрашивай и не услышишь лжи. – А правды, верно, ты и сам не знаешь... Тон у капитана абсолютно ровный. Поэзия успокаивает, а пытаться задеть самолюбие такой матёрой особи – затея пустая. Неплохой, в-сущности, мужик. Другой бы уже стулья ломал и матерился, а этот поддерживает беседу. Капитан продолжает рассуждать. – Твой Смех Над Бородатым Анекдотом наверняка темнит и не даёт ответов ясных о своих путях. Как настоящий бог. – Как Император? – подчёркнуто вежливо интересуется солитёр. – Давай закончим богословский диспут. – Боишься, что услышит инквизитор? Так. Вот это плохо. С какой стати ты, зараза клетчатая, выделяешь кого-то персонально? Пока я жив, они не должны быть тебе интересны. – Нет. Он второстепенный персонаж. И не ему решать мою судьбу. – Купец бездомный – неплохой актёр. Да, ты премьер, но ты привязан к труппе. Невидимые нити между вами сплетаются в запутанный узор. – Все нити рвутся рано или поздно, – отбивает Кузьма подачу, - А ты всегда танцуешь только соло и двигаешь фигурки на доске. Но партия бессмысленна, не так ли? Где смысла нет, там остаётся смерть. – Все нити рвутся, рано или поздно. Грёбаная поэзия. Сраные рефрены... Но эльдарка предупреждала, что говорить с этой тварью прозой – себе дороже. Скорее всего, так и есть. Будь Кузьма моложе, он навернул бы ещё пару раундов беседы, но сейчас стоит поберечься. – Хотелось бы попозже, – констатирует он. – Так живи. – Считаем, что мы поняли друг друга. Прощай. – Прощай. И помни обо мне. Скорость у этого фигляра бешеная. Буквально растворяется в воздухе. Это он ещё раненый, на что же он способен здоровый. – Постой, – бросает Кузьма ради интереса в сторону, куда исчез солитёр. Фигура возникает вновь, уже в отдалении. Не выражает ни недовольства, ни интереса. Просто возникает. – А ты не любишь убивать, – высказывает Кузьма последнее пришедшее в голову предположение. Арлекин не отвечает и никак не реагирует. Выдерживает паузу, дающую понять, что слова услышаны, и пропадает окончательно. Смех может быть убийственным. Но те, кто это знает, не считают убийство смешным. Урод в пальто похож на того, кто знает. Кузьма окидывает взглядом окрестный корявый неуют. «Паразитическая форма смерти», – резюмирует он для себя то, что успел понять о коренных обитателях Тёмного Города. Вытряхивает из головы навязчивый ритм пятистопного белого ямба и возвращается к спутникам.