easy time to be

В гостинице пахнет морем. Киригакуре нависает над горизонтом. Ей никогда не нравилось посещать деревню Тумана. И даже после возвращения её не покидало чувство тревоги. Ни один урок истории никогда не подготовит вас к тому, как выглядит сама деревня и окружающие её селения. Они ведут себя, словно призраки, лишённые всякого дружелюбия к чужакам. Она понимает причину, но её бдительность всегда заставляет чувствовать себя неуютно. Позади неё на кровати происходит движение. Она слышит, как шуршат простыни. — Как долго я был без сознания? Голос Какаши тяжёлый и сонный. Она улавливает изменения в его голосе, что, несомненно, говорит о боли. Когда она пришла, большая часть чакры была исчерпана. К счастью, у медиков из Тумана исключительный протокол по ядам. Вот и всё. Впервые за долгое время они остались вдвоём. Обычно Наруто всегда вклинивается между ними, заполняя всю ту тишину и неловкость. Но она и сама виновата в этом, что скрывает. Её чувства к Какаши неизменно сложны, сложны до такой степени, что её вина, её гнев, её разочарование настолько глубоки, что заставляет её злиться. Но и это ещё не всё. Когда она пытается объяснить себе происходящее, то обычно говорит что-то вроде: «Я доверяю ему свою жизнь!». Или: «Он так же важен для меня!». То, что пугает её, то, что она не понимает, то, что она ненавидит. Потому что Сакура знает, чего бы это ни стоило. Потому что она знает, что всегда обречена на провал первой. И что иногда подобное просто не должно иметь смысла. — Несколько дней, — голос напряжённый. Наконец он глядит на кровать. Лунный свет падает на его тело, и она понимает, что он тоже смотрит на неё. — Тебе нужно ещё пару дней на исцеления. Сначала должна восстановиться моя чакра, а потом я смогу приступить к работе. — О, — он потягивает руки в темноте, а потом осторожно присаживается на кровать. — Это имеет смысл. — Засыпай. — Я встал. Её руки дрожат. Недавно она прогуливалась у воды. В детстве она любила море. Владелец объяснил ей, что он решил, что морская тематика — это лучшее, что можно придумать, связав такие вещи, как морепродукты и прогулки на лодках, в качестве привлечения клиентов. Она рассказала ему, что у Какаши аллергия на морепродукты. — Еда? — Какаши замирает в постели. Он прочищает горло. Она наблюдает за тем, как он вдыхает и выдыхает. — Я даже не знаю, который час, — пробормотал он. — Сначала прими душ, — резко произнесла она, указывая на дверь ванной. Он не сможет сделать это в одиночку. Она должна помочь ему. Но они оба знают, что он не попросит. Самые серьезные из его травм, должно быть, вот-вот затянутся, и, если что, горячая вода поможет ему лучше всего, пока она не будет готова снова его осмотреть. Но он всё равно пытается. Его ноги свисают с кровати. Он резко вдыхает, и его рука тут же прижимается к животу. Она встаёт со своего места у окна, готовясь подойти к нему. — Здесь хорошая еда? — он поднимает на неё глаза. — Разве там не было вывески? Лучшие морепродукты прямо за туманом? — Надеюсь, что да, — Сакура пытается сдержать свой пыл. — Она спросила, женаты ли мы. Хозяйка. Я сказала, что ты бросил меня у алтаря, и сейчас мы пытаемся что-то придумать. — Ух, — Какаши повеселел. — Это так жестоко, Сакура-чан! — Я могла бы быть дома, — говорит Сакура. — В моем доме, — она так же измотана, как и он. — В моей постели. Спать. — Но ты пришла, — он отрезвляется. — Вот, — произнес Какаши. — Но я пришла, — ответила она и, вопреки здравому смыслу, подошла к нему. Она обнимает его за плечи и ждет, пока он решит встать. Когда он прислоняется к ней, она задерживает дыхание, все еще направляя его в ванную. Она не может исцелить его гнев. Ему всё ещё тяжело стоять на ногах. Ей удается усадить его на унитаз. Она мельком видит себя в зеркале. Под глазами темные круги. На голове беспорядок. Волосы заплетены набок, но несколько прядей ниспадают на лицо. Она бледнее, чем обычно. Это было глупое решение — покинуть больницу. Но все знают, что она не может отказать Цунаде, особенно когда та настроена очень серьезно. В голове прокручивается та сцена в кабинете. Какаши слишком ранен, чтобы спокойно уйти. Это был просто знак, означающий, что кто-то облажался. И это было небезопасно. — Ты можешь уйти, — пижамные штаны, что она нашла, слишком низко сидят на его бедрах. Её взгляд скользит по тонкому шраму на его животе. — Я позабочусь об остальном, — сказал он. — Нет! — вырывается у неё. — Я так старалась, что не могу просто взять и уйти. И я буду зла ещё больше, если ты вдруг возьмёшь и упадешь в обморок. — Ладно. Тогда помоги мне, — он указывает руками на свои штаны. — Если ты помоешь мне спину, то... Я помою твою. — Только если после ты дашь мне убить тебя, — сказала она. Какаши смеётся. После в ванной слышно лишь журчание воды. Она всё ещё двигается, чтобы помочь ему, и встречает его взгляд, когда снимает брюки с его бедер. Когда они падают на пол, его руки, слишком большие и теплые, опускаются ей на плечи, чтобы он окончательно снять их с себя. Она дает возможность ему спокойно принять душ. Сакура отворачивается и присаживается на унитаз. Она аккуратно складывает руки на коленях, сжимая пальцы. Она пытается сосредоточиться на шуме воды. Его дыхание прерывистое, но достаточно ровное. В какой-то момент он просто шипит, и она поднимает глаза, наблюдая, как он прислоняется к стене. Его глаза закрыты. Харуно понимает, насколько всё это слишком интимно. Что это значит для него. Что значит для него доверять ей. Вот так. Вода выключается. Она встаёт и берёт полотенце. Когда он открывает дверь душа, то держится за неё слишком крепко. Она инстинктивно двигается к нему и протягивает ему полотенце, чтобы он мог повязать его на свою талию. И на всякий случай она подходит к нему поближе и берет второе полотенце. Его руки дрожат. Несмотря на растущий гнев, она встаёт на ноги и опускает полотенце ему на голову. Она проводит полотенцем по его волосам, чтобы высушить их, прикусывая губу и позволяя пальцам слегка поскрести кожу головы. Она наблюдает за тем, как он закрывает глаза. — Постарайся не сопротивляться мне, — произнесла Сакура. Его глаза остаются закрытыми. — Мне нужно лечь. Это было единственное, что он сказал.

***

Изначально было решено послать Наруто. Это сложно. Но в такие дни это всегда сложно. Трудно принять во внимание, что они с Какаши были просто Сакурой и Какаши в ту минуту, и никто из них не просто не представлял, что делать друг с другом. Ну, можно сказать, что Цунаде спасла её. Конечно, в основном от самой себя, и что её чувства к Какаши, несомненно, начались где-то на границе с обидой, может быть, даже слишком близко для комфорта. Легко осознать те моменты, когда она вполне могла бы использовать его, использовать его способности и его интерес. Но вместо этого она обращалась к настоящему, к тем моментам, когда они сталкивались на рынке или за ужином, когда он смотрел на неё, а она на него, и в какой-то момент ей казалось, что это происходит впервые. Она ненавидела тот факт, что для чувств к нему не существует временных рамок. Вместо этого она сталкивается с более мелкими проблемами. Она беспокоится, когда ему больно. Её волнует, что он устал или переутомился. Она знает о его кошмарах, о том, как они являются отражением её собственных, слишком странно и вовремя. Она знает, что когда они стоят лицом к лицу, они видят друг друга, и именно это превращает чувства в ощущения. — Ты можешь спать на кровати, — он обращается к ней, ложась на спину. Она остаётся буквально приклеенной к рядом стоящему креслу. На всякий случай, конечно же, думает Сакура. — Здесь много места, — сказал он. — Я в порядке. Раздается вздох, а после шуршание простыней. — Сакура, — тихо сказал Какаши. — Это кресло слишком неудобное. — Оно вполне удобное. Мне здесь и будет хорошо, — Харуно огрызается, только и всего. Она потирает глаза руками. — Или мне будет очень хорошо, — исправляется. — Ложь совершенно не твой конек. — Но вести себя как мудак — твой? Бесспорно, — гнев застревает у неё где-то внутри. Она могла бы сказать ему тысячу вещей, тысячу других и совершенно разными способами. Кровать скрипит, и в темноте она видит, как его ноги откидываются в сторону. — Ты может быть больно, и тогда мне придётся собирать тебя назад. Мы пока не можем путешествовать. — В таком виде ты мне тоже не очень подходишь, — он хоть и язвит, но его голос остаётся ровным. Она беспокойно ерзает на стуле. — А утром я буду в порядке, — добавляет он. Она следит за слишком внезапными изменениями в его чакре. Белое, почти полупрозрачное свечение разливается по телу такой поразительной струей, словно он сам желает выздороветь. Не задумываясь, она тут же вскакивает на ноги и двигается к кровати. Свет успокаивается и опускается обратно на кровать, как раз в тот момент, когда он поворачивается и смотрит на нее. Он протягивает ей руку. Засранец, думает она. — Иди в постель, — тихо говорит он, и она медленно опускается, её глаза встречаются с его глазами. Его рука замирает между ними. — Пожалуйста, —добавляет он. Плечи Сакуры опускаются. Она не прикасается к нему. Сакура сдерживает желание сказать что-нибудь, что угодно, лишь бы заполнить пустоту между ними. Вместо этого она сосредоточивается на том, чтобы слишком осторожно забраться на кровать рядом с ним. Она укладывается поверх одеяла, а не под него, и поворачивается на бок лицом к нему, словно уговаривая себя непрерывно оценивать его. — Я не хотела приходить, — это звучит слишком тяжело для такого момента. — Надеюсь, что ты знаешь, — говорит она, и это кажется слишком. Слишком злым. Неважно, думает Сакура. — Я знаю. Она подкладывает руки под щёку. Её глаза закрываются. Она не хочет смотреть на него. А должна бы. Но дело не в этом. — Иногда, — признаётся она. — Я злюсь на тебя по самым разным причинам. В основном, правда, чтобы получить признание. А потом я ненавижу себя за это. Потому что я не могу спрятаться за девчачьей влюбленностью, когда речь заходит о тебе. Я вообще ни за чем не могу спрятаться, и я ненавижу это. Ненавижу, что я злюсь. Ненавижу, что я уязвима, а ты вдруг решил, что я рядом из-за чувства вины? Я должна сказать тебе, чтобы ты отвалил и разбирался со своими чувствами в другом месте. — У меня много призраков, — пробормотал он. — Это не моя проблема, она хмурится. — Ты хочешь близости, но не ответственности, будь то дружба, романтика или что-то еще. Ты буквально хочешь получить свой чертов торт и съесть его тоже, Какаши, и ты не можешь сказать мне обратного". Комната замирает. — Я не знаю, как с тобой справиться. Сакура так сильно напряжена, что кажется, будто её тело вот-вот сломается. Если бы им пришлось двигаться сейчас, всё пошло бы наперекосяк. Её эмоции повсюду. Её резервы пополняются медленнее, чем обычно. Она исцелила его, руководствуясь соображениями целесообразности. Она знает, что в Конохе её ждет большая работа, о которой её бывшие товарищи по команде, похоже, забыли. — Остальные двое, — сказал он. — Такие, какими ты их ожидаешь увидеть — за те годы, что я знаю Наруто и Саске, они так и остались теми же Наруто и Саске. Но ты, ты как медленно разгорающийся роман, которому никто не даёт шанса, и однажды, когда ты действительно садишься и читаешь тебя, это большой удар по нутру, потому что там есть нюансы, те, которые ты пропустил, потому что не читал достаточно близко, те, которые... — Ты ведь не только что сравнил меня с одной из своих низкопробных книг? Его смех негромкий. — Я просто говорю, что ты должна быть зла на меня. — О, бедный Какаши, — у неё пересохло во рту. Комната вдруг стала меньше. Её дыхание остаётся отчаянно ровным. Она старается не сосредотачиваться слишком сильно, иначе выдаст себя. — Я бы все равно не доставила тебе удовольствия, — бормочет она. Ей не нужно смотреть на него, чтобы понять, что он наблюдает за ней, что внезапно, быстро, их маленькая комната в гостинице становится ещё меньше. Всё изменилось, когда её внимание сосредоточилось на медицине, на том, как она видит мир, как чувствует его, и, как следствие, на том, как она стала чувствовать окружающие тела, особенно его. Она знает, когда он злится. Она знает, когда он избегает её. И когда он с двигается в кровати, чуть ближе, она знает, что он, сознательно или бессознательно, ищет в ней стабильности. Или нечто такое в этом роде. — Кто-нибудь говорил тебе, что у тебя умный рот? — его голос становится ещё более хриплым. Она чувствует, как кончики его пальцев касаются её руки, а затем и локтя. — Очень умный, черт возьми, рот, — говорит он. — Ты, — на мгновение ей кажется, что он собирается её поцеловать. — Только ты, — говорит она. Но он не делает этого. Точнее, не целует её.

***

Они смогут уехать ночью. Она продлевает их номер ещё на день, переплачивая за вежливость и безопасность. У неё нет настроения встречаться лицом к лицу с тем, что было частью миссии Какаши, или с призраками деревни Тумана. Может, хотя она и верит в науку, но призраков уважает. — Тебе придется выслушать меня, — предупреждает она, вставая перед ним, между его ног. Она перевязывает несколько тонких порезов вдоль его горла. Похоже на верёвку, подмечает она. — Я знаю, ты думаешь, что знаешь всё в подобных ситуациях, но сейчас моя главная цель — доставить тебя домой целым и невредимым. — Я так и сделаю. — Нет, — огрызается она. — Я серьезно. Мне нужно следить за твоей чакрой, резервом чакры, а также за тем, не решишь ли ты поступить, как идиот и, к примеру, задеть швы. Я не шучу. Его выражение лица слишком мягкое. — Ты спала? — его рука касается её бедра. — Тебе нужно поспать, — мягко говорит он. — Что думаешь? — кажется, всё начинает проясняться. Её рука лежит на его плече, кожа покраснела от напряжения. Она концентрируется на нескольких пятнах, наблюдая, как его чакра начинает светиться, восстанавливаясь. — Потому что я уверена, что у тебя есть своё мнение. Его глаза сузились. — Ты действительно хочешь знать? — Готова поспорить, что ты всё равно мне расскажешь. Прежде чем она успевает осознать, он запускает пальцы в её волосы, стискивая их на её шее. Его рот нависает над её губами, и она замирает, ох, как замирает, когда он касается её губ, слегка, почти снисходительно улыбаясь, шепча ей о поцелуе. Теперь, думает она, он в ярости. Его гнев, как всегда, тщательно продуман. Он покусывает её губы, а потом шипит, когда она слегка кусается в ответ. — У тебя такой умный рот в эти дни, — говорит он низким голосом. Он проводит большим пальцем по ее губам, и ее взгляд становится немного затуманенным. Ее усталость грозит вырваться наружу; она держится исключительно из злости и разочарования. — Например, — пробормотал он. — Раньше ты была такой милой. Но этот рот просто невозможен... Он осмеливается, и она принимает его. — И ты ничего не сможешь с этим поделать, — произнесла Сакура. Он целует ее первым, как будто ему нужно все доказать, целует и глотает звук, который она издает, вырываясь из глубины ее горла. Когда он просовывает язык в ее рот, это кажется непристойным, как будто он не торопится, пробует ее на вкус, запечатлевая в памяти внутреннюю часть ее рта, и это заводит ее так, как не должно. — Спроси меня, почему я держусь в стороне. — Нет. — А стоило бы, — дышит он, и его зубы впиваются в её горло. — Потому что мне нравится, когда ты ведёшь себя, как невоспитанный ребёнок. Она хмыкает. Её пальцы теперь в его волосах, ногти впиваются в кожу головы. Ноги Сакуры немного дрожат, и его рука движется от её бедра вниз по изгибу её задницы. Она слегка покачивается и в итоге опускается к нему на колени, упираясь коленями в кровать. — Сакура, — она чувствует, как он прижимается к её бедру, к тонкой хлопковой пижамке. Её юбка, задирается, начиная давить на бёдра. Она покачивает бедрами вперед. — Сакура, — выдыхает он, его голос низкий. — Серьёзно? — Нет, — говорит она. И тоже серьёзно. — Я всё ещё очень, очень зла на тебя, — её рука проскальзывает между ними, под пояс, и медленно, лениво, её пальцы обхватывают основание его члена. Она прижимает ладонь к его длине, слегка потираясь о его кожу. Он шипит. — Я не хочу, чтобы ты была такой, — Хатаке откидывает голову назад, но его пальцы сжимают её волосы. Она позволяет себе провести пальцами по его члену. Ей интересно, каким он будет в её рту. — Я не хочу, чтобы ты была, — повторяет он, и она решает для себя: может быть, в другой раз. — Ты такой красивый, Какаши, — воркует Сакура, и он краснеет, выгибаясь в её руках. Его руки скользят под её задницу, слегка обхватывая её. После этого все происходит слишком быстро: он расправляется с её юбкой, рубашкой и без предупреждения зарывается ртом меж её грудей. Они слишком много узнают друг о друге. Она узнает, что ему нравится, когда она хвалит его, когда она начинает скакать на его руке, когда его пальцы изгибаются и проверяют, каково это — быть внутри нее. Ей нравится, что она слишком хорошо понимает, как он растягивает её, как его пальцы, длинные и завораживающие, вскоре сменяются головкой его члена. Всё это слишком хаотично. Ей нравится, когда он покусывает её за сосок, когда его бедра подаются вперед, насколько это возможно, и он внезапно оказывается внутри неё, а она внезапно становится такой, такой наполненной. Если это первый и последний раз, решает Сакура, то она уже не сможет оправиться от этого. Его пальцы проводят по её бёдрам, по позвоночнику, а когда он прижимается ртом к её шее, она чувствует, как его зубы перебирают её пульс. Она практически гудит, её бедра горят каждый раз, когда она сползает вниз и погружается в него. Нарастание не сладостно: вместо этого ощущение трения её кожи о кожу почти больно, её чакра обволакивает его так же беспорядочно, как и его отпечатки вокруг её. Она собирается убежать от этого. И он ей позволит. Но сейчас не до этого. Когда она кончает, то с криком зарывается в его волосы, потом в плечо, чувствуя, как он впивается в неё. Он доводит её до второго оргазма, потирая пальцами её клитор, и она вздрагивает, выгибаясь на его коленях. Для его глаз и только для него, вздрагивая от каждого повторения его имени. — Нет, — говорит он наконец, тяжело дыша. Её бедра липкие от пота и спермы. Они дрожат, и она не может пошевелиться. — Ты самая красивая, Сакура, — говорит Какаши. Это намного легче сказать, чем то, что он на самом деле имеет в виду.

***

Цунаде ждет их у ворот. Пальцы Какаши касаются внутренней стороны ладони Сакуры. Она делает вид, что не замечает. Это похоже на извинение. — Вы двое выжили. — Едва ли, — бодро отвечает Какаши, а Сакура, как ни в чем не бывало, закатывает глаза. Цунаде осторожно берет её за руки. Она оценивает её. Сакура отводит взгляд, делая вид, что ей интересно, словно каждый день в деревне наблюдает за людьми, идущими на рынок. Нужно идти, думает она. — Что ты сделала? — спрашивает она одну Сакуру, но та качает головой. Она репетировала свои ответы на обратном пути. Я устала. Я же заржавела, помнишь? Тогда они казались разумными. — Я не знаю, — ответил Какаши. Да, он снова опередил её. — Это был долгий путь назад, — добавляет Хатаке. Но, как всегда, это была ложь.