Симфония воспоминаний

Нынче воспоминания о нашей тесной связи тенью наперебой преследуют меня, ибо бродя по закатной набережной, лицезрею лик твой на зеркальной глади, что после протяжно покрывается рябью, трескаясь хрупкой паутиной, маясь с боку на бок в ночи, предстают думы о скорби и пагубном яде твоих реплик, прогоняя сон взашей до самой зари, всякая деталь наших раздоров устремляется за мной, и в звонкой росе печали сини небесной, что низвергается и полотном тумана окутывает мир, слышится твой звонкий глас, воскрешая все мгновения в гроте разума, нервное дрожание нежных кистей, невесомый взмах ресниц-марипос, злостная горечь с языка, аромат пряных сладостей, исходивший от тебя, наконец, непринужденную и горделивую поступь. Стало быть, рассудок мой отошел ко дну, иначе пояснить все случающееся мне не по силам, предоставляя лишь возможность казниться горьким раскаянием. Храню в памяти, как метали свой отсчет стрелки часов, когда ты беспрестанно цитировала Маяковского с курительной трубкой, зажатой меж лепестков уст, в каком направлении неугомонно подхватывал ветер свое послание, все эпистолярные откровенные послания, бережно мною хранимые, даже каким оттенком сиял лунный лик и что шептали нам сребролучистые звезды на ухо, когда покоились мы навзничь на сырой земле, словно древней алтарной плите, породившей нас. *** Ежели для человека в жизни первостепенно важно осознанно постичь неизведанное, растлеть свою душу на алтаре искусства и ввергнуть в его ладони собственную жизнь, стало быть, меня без зазрения совести можно наречь творцом и мастером своего дела. С отрочества ведомо мне, что едино оно властвует надо мною, захлестывает сердце несусветно волнующими ощущениями, отчего то захлебывается алой субстанцией, в которой увязли музыкальные ноты. Я исповедался и принял причастие, посему лишь музыке под силу из всех существующих наслаждений истинно очаровывать и услаждать меня, вынуждая трепетать от восторженности, всякий раз ощущая под натиском смычка чувствительную струну, нашептывающую тайком мне все секреты нежного весеннего ветерка, изумрудной рощи, бурлящего ручейка, воздуха, напоенного золотисто-багряным сиянием солнца, пения птиц с приходом нежнейшего создания. Думается мне, я был изначально нацеленным на единственный аккорд, превалирующий над всем моим бытием, быть может, где-либо за тысячу миль отсюда, за гранями познания, существует некое отдельное пространство, где хранятся сведения абсолютно обо всём; и наверняка в его архивах в одном неприглядном томике с потертым корешком был заведомо испещрен письменами лист о моей предрасположенности как к царице души, так и к тебе, та, что выступает ответом на все мои молитвы, обращенные к богу. Сознаешь ли ты, каков облик звездного зарождения, на что он походит? Нет? Я тоже, признаться честно, однако полагаю, что на твои ласковые прикосновения, когда каждым своим изящным пальцем ты очерчиваешь черты моего лика, словно бы считывая витиеватый скрипичный ключ, с явной отчетливостью после воспроизводя тот на белоснежном холсте. Вечное танго двух искусств, подлинное стремление к гармонии и красоте, воплощенное в творчестве, которое возвышает душу да исцеляет искалеченные сердца. *** Какого это — сознавать, что в скором времени ты сведешь счеты с жизнью, словно бы отрезок длиною в десятки тысяч миль вмиг оборвется, резво отошлет конечный импульс, во мгле забвения угасая. Который вследствие рассеется в вечности, а твое существо станет сегментом необъятного моря эпох, оставляя лишь тень своего бытия на вязи миров. Лист осенний, ведая о своем неминуемом падении, наперекор всему расцветает в отчетном своем грациозном вальсе пред грудью земли, в напоминании о том, что, в конечном итоге, вся жизнь — лишь мгновение в вечности. Счастье — эфемерный вестник возвышенности, все иное — проза обыденности, тесные рамки житейской суеты. Таким образом, о скольких лишь моментах блаженства я мог бы припомнить за свою относительно недолгую жизнь? Следует покумекать. Бытие простирается далеко за границы мироздания химических соединений, воплощаясь в неизмеримой многомерности форм и проявлений. Жизнь неустанно текуча. Она — бесконечное пламя, вязнущее в душе материи и переплетающее ее формы незыблемой связью. Кончина — это воистину загадочное неустанное затмение, кое не являет собой суровый конец, а скорее тончайший момент перехода, когда душа способна вызволить себя от оков мира, унося с собой в стихию воздуха тайны и веками накапливаемую мудрость. В этом величественном акте заключается нечто большее, нежели просто-непросто упокой души и окончание жизни, это своего рода перемещение духа в новое существование, о коем мы в силах лишь предрекать. В час погибели человек всецело обретает себя, постигает свою совершенную форму. Такова ведь квинтэссенция экзистенциализма? В таком случае мне гораздо приятнее взирать на эти вещи, поскольку я издавна повиновался неумолимой действительности, изначально не окропляя ланиты солью; оцепенение некоторе время не позволяло осознать произошедшее, однако я безмолвно принял все к сведению, а сложные механизмы и шестеренки в голове исправно выполняли свою работу, все пыхтели и тужились, однако подвели меня к обрыву утесу и нещадному смирению. Подле мелодии полночи, стрекота сверчков и сумрака веяло течениями, словно бы жизнь упархивает из мира сего, скрываясь в бездонной пучине. Вся обстановка исподволь лишалась своего покоя и уверенности. Дрожь кустарников и трав, отчаянное горе, мучительное беспокойство, находившее оправдание, — все это трагически связывало пейзаж с неотвратимой тенью смерти. В присутствии далеких астральных светил лишь отягчается ощущение скитания, безысходности. Мне невдомек, куда унесет после смерти человека, однако я беззаветно верую в то, что те, кого сердцем ты обрел и оберегаешь в своей душе, извечно будут рядом, несомненно с тобой, невзирая ни на что. И я лелею надежды, что память обо мне будет веками проносится в лицах моих потомков, приятелей и любви. Бездна не обретает могущества в лице смерти, ибо жизнь ведома духом, а дух не ограничен вечностью и не подвластен увяданию. *** Сколько раз настигала вас дума, сколько раз случалось ей размашисто стучать во врата сознания, возвещая о том, что порой, ступая по той же улице, что и вы, некая неведомая сила свыше вынудит прохожего на долю секунды застопориться, впиться взором, пробежаться наскоро по вашему стану, ощутить в бикуспидальном клапане аорты кадриль неведомого заряда тока, что после сожмется в тугой узел чего-либо неопределенного. Именно этим знаменуется снисхождение музы. Быть может, сей случайный незнакомец не сумеет мысленно расцепить пальцы и выпустить из оков ваше воплощение, ваш лик, невесомо дрогнувший уголок уст, складки одеяний, в коих заблудились поцелуи Психеи, и даже тончайший аромат парфюма. Вследствие чего он изольет свой вихрь импрессии, обретая поддержку кисти да этюдника, пыльных клавиш фортепиано, что издавна не видывало прикосновений, в конечном итоге, обыденных пера и пергамента. Вдохновение — это бесструктурная субстанция, ваять из коей можно что заблагорассудится, что только влечет дух, любое изощрение фантазии. Оно подобно ветру, неуловимо, но могуче двигающему паруса наших амбиций к неизведанным горизонтам.