Отражение желаний

      Давно стоило сложить все кусочки мозаики, но, кажется, Хуа Чэн был слеп, когда дело касалось его высочества. Такие явные намёки оставались разложенными у внутреннего алтаря, но всё внимание занимал только образ его личного божества. Но пришло время оглянуться и заметить, сколько же раз он был близок к небольшому секрету, что так старательно скрывали и засыпали сухими листьями отговорок.       Но для подтверждения догадки стоит подготовиться. «Ведь только глупец полезет в неравный бой с деревянной палкой?» Воспоминание остро кольнуло в виски, чтобы остаться с градоначальником тянущей болью. Не лучшее время, не лучшее решение, не лучший он. Круговыми движениями пальцев растерев виски, Хуа Чэн вернул себе благостное состояние. Что прошло, то позабыто.       Кажется, мелкий демон с птичьим клювом совсем застыл от ужаса, не понимая причин бездействия градоначальника. Ведь его так и не прогнали, но и ничего не сказали. Худой и угловатый демон так и стоял с разведёнными руками, демонстрируя ткани. Хуа Чэн без интереса осмотрел их. Шёлковые отрезы ниспадали с предплечий алым водопадом; лёгкая, как паутина искусного паука, ткань дымкой вилась по ладоням, будто клубы дыма оседали в ладонях птицелицего; атлас складками очерчивал грудь демона, ловя на себя блики свечей. Ничто не цепляло, не казалось достаточным. Сделав шаг вперёд, что заставило торговца мелко задрожать, отчего блики будто разбегались по атласному полотну в стороны, Хуа Чэн подцепил шёлк. Слегка развёл его меж пальцев, раздался треск. Торговец сглотнул, из него вырвался режущий писк. Обрывки опали на пол бесполезными тряпками.       — И это, по-твоему, прочная ткань? — нарочито спокойно спросил Хуа Чэн.       Глаза демона забегали по покоям в поисках Посланника Убывающей Луны, который смог бы убедить градоначальника, что он сделал всё возможное. На лице Хуа Чэна осела горькая ухмылка. «Нет причин для страха, если готов нести ответственность за собственные слова. И нет причин искать помощи, если не способен на это». Никто не тянул за язык торговца, он самом клялся, что справится с заказом лучше чем кто-либо, он долго нахваливал себя, набивая цену. Но оказался пустым лгуном.       — Прозвучал вопрос.       — Госп-п-подин град-д-доначальни-ник, но…       Хуа Чэн устал. Не запретно восхвалять себя и свои таланты или товары, но нужно знать меру, понимать, когда стоит контролировать жадность и гордыню, когда стоит промолчать. По щелчку пальцев двери в одни из покоев Дома Блаженства отворились. Глухой стук о стены заставил наглого демона упасть на колени, он неразборчиво просил и клялся в чём-то, что уже было безразлично градоначальнику.       — Ты был так многословен и красноречив, восхваляя себя и принижая иных. Кажется, говорил, что лишь ты сможешь угодить моим желаниям, и я совершу глубочайшую ошибку, отказав тебе. Как жаль, что всё оказалось речами болтуна, не знающего меры. Призрачный город не терпит тех, кто не держит слова или не способен удержать собственный язык за зубами. Уверен, тот год или два, что ты не сможешь и шагу сделать сюда, пойдёт тебе на пользу. Выкиньте его.       Скулёж, раздававшийся из коридоров, не доставлял удовольствия. Снова ни с чем, а ведь нужна такая малость.       — Если бы вы позволили использовать магические ткани, укреплённые силой.       Инь Юй неслышной тенью оказался за спиной градоначальника, обрывки и бесполезные отрезы, оставшиеся после демона-торговца, оказались собраны и переданы слугам, чтобы не тревожили градоначальника. Сделав предложение, Инь Юй замолчал, ожидая ответа. Маска скрывала лицо, а сам он застыл подобно статуе, порой Хуа Чэна ещё удивляла его эта способность. Быть незаметным, непоколебимым, прямым в своих речах.       — Нет. Материал должен быть обычным, без капли духовной силы, это недопустимо. Мягкая, но прочная, не рвущаяся от одного прикосновения — два простых условия. Неужели так тяжело их выполнить? — Хуа Чэн тяжело вздохнул, смахнув со стола докучливые свитки. Сегодня он точно не будет с ними разбираться, только место занимают.       — Будь это не ваше прикосновение, было бы легче. А так почти невыполнимо, — сухо ответил Инь Юй.       Он отвернулся от градоначальника, смотря куда-то на стену у дверей. Хуа Чэн собирался отослать и его, раз он пришёл без идей, а только создаёт рябь в и так неспокойных водах.       — Возможно, мы были слепы.       Хуа Чэн упорно слышал в этих словах укор в свою сторону. Он повернулся к Инь Юю, поинтересоваться, что же его заставило столь лестно высказаться о способностях его господина. Картина была поистине странной: Посланник Убывающей Луны пристально смотрел на бабочку, что устроилась на его пальце, она крыльями задевала прорези в маске, медленно опуская и поднимая их, ловя равновесие.       — Кажется, они уже раз сдерживали кого-то равного вам. И почему сразу не подумали? Зря только распугали торговцев тканями. Если вы позволите, я скоро вернусь.       Дождавшись кивка градоначальника, Инь Юй исчез, забрав с собой одну бабочку.       Хуа Чэн без удовольствия согласился — он в самом деле глуп.

***

      Изредка Хуа Чэна посещали мысли, что потеря такого слуги, как Инь Юй, стала печальной утратой, но он не позволял им давать корни. На смену одному всегда придёт другой, незаменимых в их мире нет… Почти нет. Но одно исключение только подтверждает правило. В ожидании этого исключения Хуа Чэн прокручивал разрозненные отрывки воспоминаний, моменты, когда что-то явно пробивалось сквозь скорлупу напускного стеснения и отрешённости его высочества, его Се Ляня. Тонкие отрезы ткани белой, как нетронутый ногой человека снег с вершин гор, будто ластились к рукам. Ткань была нежнее лепестков цветка, мягче воздуха и достаточно прочна, чтобы удержать кого-то равного Хуа Чэну, если тот, конечно, не будет в полную силу сопротивляться. Хоть ленты и были сделаны с помощью бабочек Хуа Чэна, но духовная сила в них не чувствовалась. По истине он был слеп к решению, что всегда порхало в близи, как, впрочем, и к самой потребности в таком решении.       Первое воспоминание скрежетнуло фарфором о деревянную столешницу, будто тонкую вазу резко задели, заставив пошатнуться.       Старый и норовящий развалиться Храм Водяных Каштанов, неловкая улыбка.       — Могу предложить только циновку.       Как будто Хуа Чэн был способен отказаться от дара его божества, и не важно, чем он являлся. Прядь волос Се Ляня, скользящая между пальцев Хуа Чэна, пока тот спит. Единственное прикосновение, что он себе позволил, внутренне умирая от желания и стыда. Спина к спине, чтобы не позволить себе большее, не запятнать своей грязью.       Тихий шелест, обманчиво мягкое прикосновение, и тугая лента на запястьях. Хуа Чэну не нужен был сон, но он выпал из реальности, запутавшись в мыслях. Обратно его вывели необычно. Для беспокойства причины отсутствовали, но занимательно всё-таки. Жое без воли, как думал тогда Хуа Чэн, спящего хозяина обвилась вокруг запястий, закинув его руки за голову, она скользила по предплечьям, сплетая витиеватые узлы, касалась щёк мягко поглаживала.       — И не стыдно, — прошептал Хуа Чэн, чтобы не разбудить Се Ляня, надеясь, что Жое поймёт его.       Лента вздрогнула, чуть сильнее затянувшись, и вопросительно изогнулась. Хуа Чэн давил смех. В какой момент Жое стала столь выразительной в своих жестах?       — За то, что связала этого бедного и беззащитного Сань Лана.       Жое скептически свернулась в круг, явно выражая сомнение в беззащитности. Она скользнула к волосам, вылавливая прядь с коралловой бусиной. И явно насмешливо ей раскачивала перед носом Хуа Чэна, норовя выпутать бусину. Шутка перестала казаться смешной.       — Довольно, — прозвучало громче, чем хотелось.       Се Лянь заворочался, а Жое старательно начала распутываться, не желая быть увиденной на месте преступления. Хуа Чэн мстительно не помогал ей в этом сложном деле. Его высочество долго извинялся за своевольную ленту, не смея смотреть в глаза Сань Лану. А Жое понуро висела несколько дней безвольной тряпочкой, наслушавшись выговоров за своё поведение от хозяина.       Причуда духовного оружия — так решил Хуа Чэн, забыв об инциденте.       Второе воспоминание, вынудило вазу пасть, взорвавшись сотней осколков, проскальзывающих полунамёками.       Гора Тунлу открывается, принося жар и боль, затягивая в своё жерло стальными тисками. Разум заволокло алым туманом, когда он рассеялся в голове было пусто, как в колоколе, только чувство саднящей кожи билось о стенки, издавая звон. Красные следы с мелкими ссадинами медленно исчезали с запястий, подпитываемые возвращающимися в спокойное состояние духовными силами Хуа Чэна. Се Лянь на этот раз смотрел прямо в глаза и очень уверенно доказывал, что они подрались. А следы… Так Жое решила помочь, да, она здорово помогла и никто из них не пострадал и не совершил необдуманного. Что-то резануло тогда слух, но не осмыслилось. А нахальная лента раскачивала кончиком за плечом Се Ляня, пока тот не замечал, с видом, что она-то всё знает и помнит, но ничего ему не скажет. Глаза его высочества подозрительно блестели чем-то схожим с восторгом или…       Или.       Хуа Чэн запрятал ленту у изголовья, надёжно закрепив. Скоро его супруг вернётся из купальни, и недостойно будет заставить его слишком долго ожидать. Свечи затухли, погрузив комнату в приятную темноту, из наручей вылетело с полсотни бабочек, рассыпавшихся звёздами по стенам и балдахину, они выстроили лунную дорожку на коврах, ведущую к постели от дверей. Наручи и украшения осыпались ворохом в дальнем углу. Желание скорее перейти к делу, сняв лишние одежды, пришлось со вздохом вытолкать взашей — он бы не позволил себе лишить Се Лянь того, что ему нравится, будь то даже желание самому не спеша раздевать супруга, спуская слой за слоем, томительно медленно добираться до его голой кожи. Призрачные образы Се Ляня, нежно ведущего ладонями по груди Хуа Чэна, стали весьма осязаемы. Улыбка тронула губы князя демонов.       — Все дороги ведут только к моему Сань Лану, не так ли?       — Если гэгэ желает этого.       Се Лянь только хмыкнул, оставив поцелуй за ухом. Оказавшись лицом к лицу к своему богу, Хуа Чэн жадно разглядывал его черты, хоть и знал наизусть каждую морщинку у глаз, зарождаемую улыбкой, каждую складку на лбу, что отражала сомнение или неодобрение, прямые линии носа и тонкие губы, часто искусанные и потрескавшиеся ранее и нежные сейчас. Он знал всего его, но неустанно продолжал изучать, всматриваться и запоминать. Не прилагая особых усилий, Се Лянь толкает супруга на постель, садясь к нему на колени. Он ерзает и прикусывает губу с тихим стоном.       — Кто-то сегодня нетерпелив, — замечает со смешком Хуа Чэн, понимая, что одежда пропала по одному взмаху его божества.       — Кто-то как всегда болтлив, — укоряет Се Лянь.       «Как будто бы гэгэ это не нравится», — но вслух Хуа Чэн ничего не говорит. Наоборот, замолкает, сжимая талию своего божества, которое мажет поцелуями по его шее и плечам, цепляясь руками за волосы. Подхватив на руки Се Ляня, Хуа Чэн укладывает его на постель, на пробу перехватывая и сжимая запястья над головой. Если бы у него было сердце человека, оно бы заполошно забилось в груди в ожидании реакции, в ожидании подтверждения, что он не надумал себе всё это.       Се Лянь вскидывает голову, смотря, как в ладонь супруга сжалась на его руках, не собираясь отпускать, дёргает не в полную силу, скорее, уверяясь, что ему не кажется. Хуа Чэн следит внимательно, готовый прекратить, но понимает, что напрасно опасался. Румянец растекается от щёк и медленно сползает на шею, а дыхание явно намеренно пытаются сделать спокойным, скрыть. Вот только взгляд выдаёт Се Ляня, снова, как тогда.       Без капли сомнения Хуа Чэн призывает ближе концы ленты, обвивая уже ими руки Се Ляня до локтей, старательно повторяя те узлы, что когда-то плела Жое. Однако нужно слово его высочества, согласие, которое Хуа Чэн хочет услышать, а не прочитать по жестам. Он поворачивает лицом к себе Се Ляня, шепчет, почти соприкасаясь лбом с его:       — Но если гэгэ против, мы можем…       — Этот гэгэ не видит проблемы, — перебивает Се Лянь, выдыхая воздух, что будто застыл в его лёгких.       — Зато этот Сань Лан видит, ему пришлось лишь догадываться о желаниях гэгэ, ломать голову, — укоризненно тянет Хуа Чэн. — Потому он хочет в подробностях услышать, чего гэгэ хотел бы сейчас, иначе не сможет продолжать.       Растерянно-печальный вид явно не обманул Се Ляня. Он долгие мгновения смотрел на Хуа Чэна, надеясь на проблеск совести, но явно не увидел ничего похожего. Зажмурившись, он почти прошептал:       — Этому Сань Лану не нужны инструкции, он прекрасно справлялся раньше, справится и сейчас. Я хочу всего, что ты мог бы предложить.       Откинув церемонии, Се Лянь легко пнул супруга по бедру, намекая, что больше разговоров не предвидится и пора бы переходить к действиям.       — Хм, могу предложить крепкий сон, чтение книг, уроки живописи и даже…       Стон, полный страданий от несправедливости мира к одному конкретному божеству, перебил Хуа Чэна. О, а он ещё долго мог бы перечислять все занятия, достойные его высочества этой ночью. Прикусив нижнюю губу до алых следов, Се Лянь сбивчиво заговорил, сдаваясь:       — Иногда ты невыносим. Я очень хочу, чтобы мой супруг перестал бездельничать и поцеловал меня, чуть туже затянул бы ленту и наконец хоть прикоснулся, ох…       Промедление было бы подобно смерти, а Хуа Чэн не мог позволить себе умереть и оставить супруга неудовлетворённым. Невесомыми поцелуями он чертил тропинку от нижних рёбер Се Ляня, уделяя внимание каждому, до груди. Старые следы укусов уже отцветали и исчезали, что казалось неправильным. Новые следы-метки расцветали на крепкой груди божества, появление каждого такого цветка сопровождали стоны и всхлипы. Хуа Чэн наслаждался их мелодией, притираясь вставшим членом о бедро супруга. Миновав соски под недовольный выдох Се Ляня, он впился поцелуем в искусанные губы. Водя руками по крепким бёдрам, но не касаясь промежности супруга и покрывая уже целомудренными поцелуями щёки, Хуа Чэн прошептал в заалевшее ушко:       — Кажется, я выполнил всё, что озвучил мой супруг.       Сквозь пелену удовольствия Се Лянь явно не сразу понял смысл слов. «Как всё?» — читалось на его лице. Но Хуа Чэн не собирался читать, только слышать. Намекая на то, он оттянул нижнюю губу большим пальцем, огладил кромку плотно стиснутых зубов.       — Это издевательство.       — Забота, — ответил Хуа Чэн, невесомо задев истекающий смазкой член Се Ляня, вызвав тихий стон.       — Боги, — Хуа Чэн чуть скривился, — просто возьми меня, войди, пока я связан и сделай всё, что хочешь.       — Гэгэ уверен, что достаточно точно сформулировал свои желания? — Яростный кивок послужил ответом. — Тогда слушаюсь и повинуюсь.       Хуа Чэн сполз ниже, разведя ноги супруга шире, чтобы открыть себе доступ к тому, что так долго ждало его внимания. На давно прижавшийся к животу супруга члена он лишь слегка подул, вызвав мурашки и мелкую дрожь. «Речи о том, чтобы взять в рот, ведь не было, только войти?» Кто он такой, чтобы идти наперекор желаниям гэгэ. Судя по нервно дернувшимся лодыжкам, Се Лянь начинал догадываться о коварстве супруга. Язык, удлинившись для удобства, прошёлся по покрасневшей мошонке, оставив влажные следы. Притянутый флакон с маслом лёг в ладонь, проливая жидкость на пальцы. Влажные следы от слюны чертили узоры на ягодицах, кружа вокруг входа, сжимавшегося от каждого движения. Се Лянь выгибался в спине, сбито шепча: «Сань Лан, не тяни, Сань Лан, ну же…» Палец прижался к кольцу мышц, Се Лянь инстинктивно попробовал свести ноги, но Хуа Чэн свободной рукой закинул одну ногу себе на бедро, чтобы не мешала. Стон от первого проникновения потонул во влажном поцелуе, Хуа Чэн выпивал его до дна, жадно, не оставляя Се Ляню ни глотка воздуха. Уже два пальца плавно погружались до основания и почти полностью выходили, растягивая и доставляя удовольствие. Но этого было недостаточно.       Се Лянь прикусил губу супруга, давая себе вдохнуть.       — Пре-екрати тя… — вскрик, скорее от неожиданности, чем боли, не дал договорить.       Хуа Чэн ещё раз опустил ладонь на напряжённую ягодицу, звонкий хлопок сливался с выдохами его высочества, широко распахнувшего глаза, в которых плескалось удивление и… Возбуждение. Кажется, Хуа Чэн и впрямь был слеп, окружая супруга только нежностью и лишая его и себя таких чудных моментов.       — Этот Сань Лан делает всё, как просил гэгэ. Как же тяжело угодить такому жадному и несдержанному гэгэ. Особенно когда он молчит. Стоило только сказать, что гэгэ нравится быть беспомощным, удерживаемым и контролируемым.       Нашёптывая, прячущему взгляд супругу, Хуа Чэн добавил третий палец, движения стали сильнее и резче. Се Лянь поджимал пальцы от накатывающего удовольствия, которое захлестнуло его, как только Хуа Чэн провёл влажной ладонью по его изнывающему от недостатка должного внимания члену. Белесая жидкость выплёскивалась порциями на живот и пачкала руки князя демонов. Хуа Чэн чувствовал хаотичные сокращение вокруг своих пальцев, сцеловывал выступившие слёзы. Расслабившийся Се Лянь прикрыл глаза, грудь мерно поднималась и опадала. Разомлевший от оргазма наследный принц — был прекраснейшей из картин. Повинуясь желанию Хуа Чэна, ленты распустились, он нежно растирал чужие запястья, вливая свою духовную силу.       От вида разморённого Се Ляня, который оторвал голову от его груди и, сидя на кровати, потирал глаза, пустую грудь демона затапливало нежностью и вновь просыпающимся жаром.       — Гэгэ доволен? — Хуа Чэн нежно выводил круги на голом бедре супруга.       Колкая улыбка и пристально-острый взгляд заставили скрутиться возбуждение тугим узлом. Се Лянь, перекинув ногу, оседлал Хуа Чэна.       — Этот гэгэ удовлетворён, но недоволен, — выдержав паузу Се Лянь продолжил, — мой супруг жестоко издевался и не прислушивался к моим мольбам, как нехорошо.       — Раскаиваюсь и готов принять любую кару. — Горестный вздох и полное раскаяния выражение лица — Хуа Чэн очень старался быть правдоподобным.       — Не сомневаюсь.