Гори, костерок, гори.

      На лес опустилась беспроглядная мгла, молочный туман окутывал деревья, покрывая собой мховые одеяла полян. Ночная тьма давно завладела небом, вступая на свой престол, обращая всеведущий взор Луны на ее владения.       В отдалении слышался, будто чудился, тихий шелест и плеск журчащего ручья, к коему и отправилась явно помолодевшая, да только телом, но не разумом, Яга, понимающе оставив Марью и Финиста наедине, прихватив с собой к ручью Цвыря. От последнего толку в деле том, простом, как ясен пень, особого и не было, но и не делом было вмешиваться в дела чужие, коли уж сердешные, так и подавно.       Шкворчащий треск яркого костра разбавлял повисшую густую тишину, гнетущую все пуще с каждым мгновением. Финист, томясь в нерешительном ожидании неизведанного, вглядывался в пляшущие языки пламени, греющие не только тело, но и будто исцеляющее что-то внутри богатыря.       Стараясь не отвлекаться от дела своего, Марья зашивала рубаху молодца, обеспокоенно поглядывая в его сторону. Языки пламени отражались от крепкого стана Финиста, зарываясь все глубже в его потрепанных волосах и застывая в глубоких омутах задумчивых глаз. Ранее яркие уста потеряли свой природный цвет, стали бледны и уныло опустились краешками вниз. Порой порывалась Марья подбодрить Ясна Сокола не только присутствием своим, но и речами, да только собираясь вымолвить хоть слово, в тот же момент одергивала себя и продолжала дело забытое.       Взглянув еще раз на Финиста, и вконец набравшись храбрости вымолвила она то, о чем думу вела:       — Если бы ты сразу рассказал, из-за чего идти не хочешь, — Подняв взгляд на него запнулась Марья, но продолжила глядя в посмурневшее лицо, — Мы бы поняли.       Финист сидел немного сгорбившись и наклонившись вперед, то опуская меч, то приподнимая его лишь для того, чтобы вновь воткнуть в сыру землю. На душе его явно было неспокойно, будто чудище какое изнутри нападает, да только страшнее оно всякого другого было — ни силушка богатырская, ни меч стальной такого не поборет.       — Думаешь так просто сказать? На Северина пойти — и того проще, — Пустым голосом ответил он, неотрывно вглядываясь в горящее пламя.       — Пока других отцы из лука стрелять учили, этот — кинул он взгляд полный горечи на связанного Соловья, — честный люд на дороге грабил. Меня из-за него воренком прозвали… А я еще малой: понять не мог — за что? Будто я виноват, что у меня отец такой…       — Без отцовского плеча тяжело приходится, — Марья опечаленно опустила плечи, упорно продолжая штопать рубаху, — Я это теперь точно знаю…       Тишина на некоторое врямя вновь повисла между ними.       — Да-а-а, Иван знатный богатырь был, — С горечью протянул богатырь. Девушка подняла голову, внимая Ясну Соколу.       — А я ведь подвиги искал, только чтоб на этого… — Полный боли и бессильной ярости взгляд метнулся обратно к Соловью, задерживаясь настолько, что явны стали влажные блики глаз с выступающими слезами, так не вяжущиеся с образом могучего, вечно подвиги ищущего, Богатыря.       — Не быть похожим. Семьей не обзавелся. В походах жизнь свою провел. С измальства пытался только добру служить, люду человеческому. Но как не крути — сам я человек лишь на половину — от того и не старюсь.       — Вовсе и не на половину! Таких как ты людей поискать — ты нам всем жизнь спас!       Слова набатом стучали в голове Финиста, звенели, отражались эхом, побуждая Ясна Сокола поведать Марье все, не таясь больше.       — Там, у Кудыкиной горы, когда вы ушли, понял я, что как изменник с вами обхожусь, и кидаю, когда пуще всего нужен… Этот так бы и поступил! — Обида на отца за все его выходки нахлынула на Финиста с новой силой, бурей пылающей в полуобезумевших от скрытой ярости глазах.       Лесная стужа охлаждала пыл.       — Я должен был помочь тебе… — Море нежности было в этих словах, отражаясь бликами на изнуренном лице. Кто бы знал, что творилось на душе у богатыря все эти долгие ночи полные тьмы, что мучило его сердце, истерзая рассудок и не давая спокойно спать.       — Я знала, что ты нас не бросишь.       Твердось и уверенность сталью звучали в ее голосе, действующим как маяк для бьющегося в пучине дум Финиста, становясь необходимым для жизни глотком воздуха.       — Готово! — Марья встала, протягивая богатырю длинный, теперь уже целый, кафтан.       Девушка подошла к Финисту ближе, повинуясь, уступая силе своего желания.       Как бы ей не хотелось еще хотя бы на немного задержать одежку в своих руках, сминать красную ткань, вдыхать манящий мужской запах, она не могла дольше тянуть время за этим делом.       Финист поднялся и с заметным трепетом накрыл ладонь Марьи своей, нежно сжимая.       Обуяло их двоих чувство ранее не знамое, но до дрожи приятное, теплое, изнутри греющее.       Руки Финиста — размашистые, сильные, крепкие; были больше Марьиных — не таких изящных, как у Софьи, иль любой другой девицы — от того еще приятнее ей сделалось.       — Спасибо тебе — и за рубаху, и за мудрость твою, Марьюшка…       Тепло захлестнуло их двоих, пронзая тело как тысячи иголок. Казалось, что огонь костра сильнее разгорелся, но уже в их телах, заставляя внутри что-то плавиться.       Все стянулось в тугой узел, что-то внутри волнующе заполыхало, щеки покрылись румянцом с новой силой. Финист, будто бы только осознал свои слова, явно смутившись неожиданного проявления чувств, отвернулся, дабы надеть кафтан, породивший все это.       Марья вглядывалась в обнаженное, испещренное белыми линиями, тело.       Могучие плечи, сильный корпус, стальные мышцы — все это влекло ее, зарождая внутри еще более томящийся огонь. Закаленное от постоянных боев и тренировок, оно было будто выточено из драгоценного камня — настолько прекрасно.       Наблюдая за перекатывающимися под кожей мышцами, она не сразу заметила длинные рубцы шрамов. Продолговатые, яркие, начинающиеся за лопатками и тянущиеся вниз. Они были глубокими, налитыми кровью, как будто их оставили совсем недавно.       — А это?.. — страшась услышать ответ, сердце ее заполошилось в груди, сжимаясь от боли за Финиста.       Ясный Сокол с недоумением оглянулся, явно не понимая, о чем Марья могла забеспокоиться.       — А, крылья, — невесело хмыкнул Финист, нежелая даже вспоминать об их существовании. Казалось, что они причиняют только боль от воспоминаний, и ничего более.       — От папаши достались, кое-что общее у нас с ним все-таки есть… Вернее было. Пока я их не отсек.       Финист произнес это небрежно, с насмешкой, кляня судьбу за то, что они там когда-то были. Марья многое бы отдала, чтобы они никогда там не появлялись, не приносили невыносимые вечные страдания богатырю, не напоминали о горьком прошлом. Об отце.       Не сдержавшись, да и не надобно это было, Марья подошла почти вплотную к Соколу, дрожащей рукой касаясь места на кафтане, где, как она помнила, рана заканчивалась. Надеясь не причинить боли она повела ладонью чуть выше, останавливаясь, когда мышцы под ее рукой напряглись. — Больно, Соколик? — С содроганием спросила она, желая услышать отрицание, но не надеясь на ответ.       — Уже не так, как раньше. Свыкся. Не одну седмицу хожу с ними, столько лет прошло, пора бы и забыть вовсе. — Финист плавно повернулся, беря руку Марьи в свою, — И тебе, Марьюшка, не стоит думу вести об этом, кручиниться, коли все равно не изменить уже ничего.       — Да как же, Соколик, как же забыть мне об этом, когда ты время в муках проводишь? — Девица перевела взгляд с рук их сомкнутых на глаза его полыхающие, — Душа моя не на месте, тревожится, ежели у тебя что не так…       — Когда рядом ты, Марьюшка, и позабыть об этом можно с легкостью. Вижу сомненьем полон взор твой, да только присутствие твое рядом теплом у меня в груди отзывается.       Стояла Марья как околдованная, и слова вымолвить не могла — неужто надежда вся, что ранее она питала, жизнью стать могла? Больно на заморок Цвырюшки похоже было, да не стал бы он такое за спиной ее проворачивать — не такой он был — сердце у него чистое. От того и легче ей стало вериться, но сомнения не могли покинуть полностью.       — Не веришь ты мне, Финисту Яному Соколу? Горд я всегда был признать такое не только при люде, но и себе самому, что правда. Внутри все цветет разом, да сердце громче стучит, стоит облик твой, Марья, взором поймать, — Глубоко вздохнув признался молодец, страшась на лицо милой своей взгляд перевести, — Вижу теплый взгляд я твой, но коли не люб я тебе, то и принуждать не буду…       Сердце девушки сжалось, заполнилось страхом и отчаянием, что не так ее молчание Финист понять мог. Марья, на свое удивление, неуверенно овладела голосом, едва ли слышно вымолвила:       — Люб ты мне Финист, да так, что сгораю ночами долгими. Тебя только слышу да вижу, на что Софья все потешается. От того в Батюшкины именины и решила она подлость экую сделать мне — Подняла Марья взор к Финисту, натолкнувшись сразу же очи ясные, в которых и утонуть не лихо ей будет, — Робость только с тобою рядом мною овладевает, и двух слов меж собой связать не могу, стоит тебе ко мне обратиться…       В тот же миг подалась она телом своим к нему, признания своего стесняясь, да боле ни о чем не думая — обняла она Финиста нежно, по спине его руками проведя, чувствуя, как чужая голова на ее сверху опирается, одна рука сильнее да ближе притягивает, другую на волосы кладя, голову ее к груди своей прижимая.       Не верила Марья до сих пор счастью своему, пока Финист нежно к макушке ее губами своими не прикоснулся, прижимая к себе тело еще ближе, отпустить страшась.       Слышит он, чувствует, через тонкий слой рубахи своей, как часто сердце Марьюшки бьется, мечется, как глубоко она вздыхает и жмется, ластится к телу мужскому, его, Финиста.       Стоят они долго так, наслаждаясь одним моментом на двоих, одним воздухом, костром и жизнью. Не пугает их напасть на Белый город опустившаяся — вместе одолеют, смогут — теперь не сомневаются ни в чем они.       Костер разбавлял тишину, неподалеку ухала сова, зовя к себе остальных, тихо покачивалась березка, шелестя листьями, бежал ручей.       Финист поднял голову, желая сказать что-то, да так и застыл, наслаждаясь тишиной. Стоило только посмотреть Марье на него, как сердце пропустило стук и в то же мгновение ускорилось вдвое. Прекрасна она была такой, какой казалась, виделась она ему — в свете костра, сиянии луны.       Медленно он наклонился к ней, проведя тыльной стороной ладони по щеке ее, поднимая выше, убирая кудри выпавшие из тугих кос. Другой рукой провел он по спине, поясу, ниже. Проведя по упругим девичьим ягодицам с силою, немного сжав, опускаясь вниз, на бедро, услышал он полустон заглушенный в грудь свою.       Марья, набравшись смелости, желая доставить удовольствие Финисту так же сильно, как ей приятно делает он сам, пустила руку под рубаху мужскую, очерчивая пальцами напряженный торс. Мужские ладони на миг остановились, только для того, чтобы следом сильнее сжать бедра и талию. Другой рукой Марья перебиралась вверх-вниз по спине могучей, нечаянно царапнув ногтями, когда ее вновь сжали крепкими ладонями, целуя шею.       — Что же ты творишь со мною, Марьюшка… Мысли мои грешные, становятся все порочнее с каждым стоном твоим, будоражущим, — Прохрипел Финист в шею девицы, не смея остановиться, прерваться.       Стоны перебивали друг друга, следуя неминуемо за ласковыми прикосновениями. Алые пятна расползались вниз по шее девицы, покрываясь темным цветом, заявляя права одного единственного мужчины на нее. На спине Финиста появлялись свежие царапины, когда он делал особенно приятно девице.       Немного погодя, отстранившись от шеи, он посмотрел на распалившуюся Марью, поднял ее лицо к себе, любуясь и, смотря в ее бездонные глаза, приближался к приоткрытым устам, с которых недавно срывались стоны наслаждения.       Она потянулась ближе к нему, мимолетно встречаясь губами, чтобы спустя мгновение вновь соединиться ими. Финист положил одну руку на щеку Марьи, поглаживая большим пальцем румяную кожу. Целомудренный поцелуй был легкий как касание бабочки, от того более желанный, перетекающий в нежный, более глубокий и чувственный. Руки Марьи, блуждающие ранее по телу зарылись в его волосы, не давая отстраниться, притягивая ближе к себе.       Одно сбитое дыхание на двоих, разгоряченные тела, метки друг друга на коже, и больше ни одной тайны между ними.       Поцелуй становился все более пленяющим, яростным, глубоким, кусачим. Он стал походить на танец пламени, обжигающий, но греющий. Они тонули во времени, не обращая внимания ни на что вокруг. Было важно только касание чужих рук, укусы, стоны. То, что делилось между ними обоими в равной степени.       Касания губ вновь стали нежными, ласковыми, перетекающими с лица на шею, руки вились вокруг тел в ласках, пока Финист с Марьей не остановились, вновь став наслаждаться в крепких объятиях друг друга.       Спустя несчитанное время послышался шорох травы и хруст веток, нарушая тягучую, приятную, в этот раз, тишину, треском сухих деревяшек. Такими их и застали. Марья и Финист не сдвинулись с места, и так зная, кто к ним пожаловал. Выходя из-за домишки Цвырь споткнулся о куст, и Яга, костеря его, прошла следом с кувшином полным чистой воды.       Хитро взглянув на них она только хмыкнула и отвернулась, дабы не смущать юную девицу, начав перебирать вещи, думая, куда бы сунуть кувшин.       — Все, баламошки, хватит рассиживаться — хотя в вашем случае, голубки, обжиматься, — пора и в путь дорожку, пока вы тут делов не натворили.       — Права Яга, выдвигаться пора, пока ночь идет, — С явным сожалением отстранился Финист от девицы, нежно ей улыбнувшись и подмигнув наклонился к ее уху шепнув напоследок, — Продолжить мы всегда успеем, Марьюшка.       — Ну-ка, Соколик надутый, мне хоть и не двести лет уже, но по ушам я тебе и надавать могу, коли больше позволенного творить будешь, — Недовольно посмотрела Яга на Финиста, благосклонно пропуская большую часть ругательств, — Времени у вас полно было, теперь давайте-ка собирайтесь!       — Да полно тебе будет, Яга! — Задорно воскликнул Финист, весело поглядывая на Марью. Все тревоги отступили как не бывало. И в правду, им уже пора отправляться. Марью же он теперь никуда не отпустит.