Inside my soul

Игра в бутылочку никогда Минхо не нравилась. Как и студенческие попойки. Как и Бан Кристофер Чан. Но, как говорит этот чёртов австралиец — here we are, что бы эти совсем не сексуально выдохнутые через тяжёлые губы слова не значили. Английский, кстати, Минхо не любит тоже. Даже когда вышеупомянутый ругается на нём, потому что проливает джин, уже без тоника, на свой скрытый под футболкой каменный пресс. В принципе, уже ничем не скрытый. Мокрый. Блядский. Шестикубиковый. Пресс. И, конечно, Минхо совсем не считал чужие мышцы! Просто он внимательный. Но не настолько, чтобы заметить сканер чёрных глаз на себе всю оставшуюся игру. А ещё Минхо не ссыкло. И потому, когда Чан спрашивает у него: «Правда или действие», как настоящий пацан, он выбирает действие. Вот так тупо он и оказался в спальне Чана. Зато не ссыкло! Ухмылка трогает чужие губы. — Осторожно, киса, я кусаюсь. Минхо не меняет на лице субтитры «я убью тебя самым жестоким образом», но безбожно краснеет ушами. — Давай быстрее! — он крепко зажмуривается и глуповато выпячивает припухлые, влажные от алкоголя губы. Сквозь музыку и хохот за дверью в полумраке комнаты он слышит чужую ухмылку и лёгкий запах можжевельника от джина. — Нет-нет, кисуля, — он хмурится, открывая глаза, — так легко не будет. Мы и так ушли от остальных, как ты хотел. Сядь на кровать, — теряя нежность в голосе говорит Чан и отходит. Проходя в середину комнаты, он стягивает с себя футболку, обнажая каменный рельеф мышц. Глаза Минхо увеличиваются вслед за процентом голой кожи. — Т-ты что делаешь?! Договор был на поцелуй! Чан выгибает бровь и поднимает футболку на уровень глаз. — Она мокрая, умник. Сядь уже… Чан начал копаться в шкафу, видимо, в поиске новой одежды, и Минхо, выдохнув, сел на край его кровати. Он осмотрел стены, на которые мягко разливалась неоновая подсветка, пока Чан что-то надевал. Через пару секунд кровать прогнулась под его весом, и Минхо, почувствовав склоняющееся к нему тело, отстранился, глупо хлопая глазами. На Чане была рубашка. Но застёгнутых пуговиц на ней не было. — Эй! Ты же… Чан почти поморщился. Он обхватил руками лицо Минхо и выдохнул ему в губы: — Ты сам хотел побыстрее. — М-мх! Мягкие. Влажные и тёплые. Бесяще-австралийские губы до ужасного восхитительно давили на губы Минхо. Чан, пользуясь его замешательством, просунул язык в рот, и Минхо враз выпустил весь воздух из лёгких. Большой нос касался его лица, чужое дыхание через раскрытый рот обжигало, а губы и язык двигались так умело и уверенно, бескомпромиссно и властно… Минхо не заметил, как оказался на спине. В кровати Чана. Под ним. С его языком в своём рту. Маленькие руки, наконец, отмерли и пробрались под рубашку, ложась на тёплые, перекатывающиеся мышцы. Чан шумно выдохнул, напрягая живот, и Минхо усмехнулся. Пришла его очередь побесить австралийца.