1.
30 марта 2025 г., 13:12
***
— …именно поэтому я принял решение передать правление корпорацией в руки человека, которому доверяю. — Ли Сону обвёл всех властным взглядом, остановился на мгновение на напряжённо замершем в своём кресле Минхо и перевёл глаза вправо, туда, где, ухмыляясь уверенно, сидел Минсок. — А именно моему сыну Ли Минсоку. Сердце Минхо застыло на несколько тяжких мгновений в болезненном вакууме, который образовался у него в груди, а потом заколотилось гулко и отчаянно. Он знал. Ну, то есть догадывался, что так всё и будет. Это наивный и милый Чонин думал, что у их отца есть совесть и представление о справедливости. Минхо перевёл на младшего братишку взгляд и встревоженно подался вперёд: на юноше лица не было, он был бледен, рот его был приоткрыт, и из него явно рвалось возмущение, отчаяние и… Нини — так его называли в семье — поймал взгляд Минхо, и тот повелительно нахмурился и едва заметно покачал головой. Не смей. Не при этих так радостно аплодирующих отцу и его решению, самодовольных альфах, среди которых они с Нини были единственными омегами, допущенными в Совет директоров — святая святых корпорации «ИйЛинк», издавна принадлежащей семье Ли. Чонин прикусил губу и прикрыл лицо тонкой изящной кистью с длинными пальцами. Он всегда был излишне эмоциональным и никогда не мог смиренно принимать несправедливость. А зря. Жизнь была чертовски несправедливой.***
— Хочешь всё же меня поздравить, братишка? — насмешливо выгнул бровь Минсок. — Все уже подошли, все, как положено, поклонились, а ты? С отцом говорил? — Он не сдержался: вызывающе красивое, аристократически утончённое лицо его подёрнулось мутью злобы. — До конца пытаешься меня подставить? Снова наушничал? Доносил? Минхо безукоризненно вежливо улыбнулся и чуть склонил голову в коротком и не очень почтительном поклоне. — К чему мне это? — негромко сказал он. — На тебя доносят таблоиды и интернет. Я вряд ли составлю им конкуренцию. — И тем не менее именно я теперь — глава семейного дела, — торжествующе вскинул голову Минсок. — А ты снова подо мной, как тебе и положено… омега. — Последнее слово, как и всегда, было произнесено с презрением и насмешкой. Минхо отпил из бокала искристого шампанского — не самого лучшего качества, потому что горчило, — и ловко поставил бокал на поднос проходящего мимо официанта. Лишь после этого он удостоил Минсока взглядом. — Желаю тебе спокойного правления своей империей, брат, — сказал он. — Моё заявление об уходе у тебя на столе. Лицо Минсока слегка перекосилось от удивления, а рот медленно открылся, и в нём вдруг показались острые, непонятно почему вылезшие клыки. — Ты же понимаешь, что мы не сработаемся. — Минхо вздохнул и мягко улыбнулся. — Заявление Нини, кстати, тоже там. И ещё кое-чьи. С отцом я не говорил: некогда было, я успокаивал нашего младшего, который искренне не понимает, почему теперь моим начальником будет человек, который прославился лишь тем, что лихо бьёт дорогие тачки, трахается со всеми подряд и не способен удержать язык за зубами, когда встаёт перед журналистами. Минсок злобно оскалился и уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Минхо повелительно нахмурился и поднёс палец к своему рту, призывая его к молчанию. — Чш! Ни слова больше. Я всё объяснил нашему глупышу. Я сказал, что узел на твоём члене автоматически делает тебя умнее нас, потому что думаешь ты именно им, а мы лишены этой возможности. — Глаза Минсока расширились, и он уже по-настоящему оскалил зубы, но Минхо лишь невинно заморгал и закончил: — И именно этим узлом ты и добыл себе место, судя по всему, ведь иных заслуг перед компанией за тобой не числится. Он снова коротко поклонился тяжело дышащему и уничтожающему его взглядом Минсоку и, развернувшись на каблуках, быстро пошёл к выходу, маневрируя между не обращающими на него внимания гостями, пришедшими в этот зал, чтобы поздравить Председателя Ли Сону с выбором прекрасного наследника для дела своей жизни.***
Минхо досчитал до десяти, вынырнул и жадно задышал парным воздухом ванной. Он откинул голову на подушечку и расслабился, закрывая глаза. Всё хорошо. Сейчас главное — убедить в этом себя. Он повёл по волосам, собирая их сзади, и снова откинулся на удобную подушечку. Тело ныло и голова чуть гудела. Всё же он был слишком стар для буйных запоев. Нини хорошо, он пил с ним вчера весь вечер, а сегодня бодрым козликом уже скакал по дому Минхо, громко и весело здоровался с обслугой и, вереща от восторга, гонял по бассейну. Минхо его еле выпроводил: ему надо было всё же по традиции предаться благородной тоске по справедливости. Без этого фиаско было бы неполным. А страдать при Нини он считал моветоном. Минхо горько усмехнулся и взял бокал. — За тебя, Ли Минхо, — проговорил он, приподнимая бокал и глядя в своё отражение в зеркальной стене напротив ванны. — За твою веру в себя и своё блистательное будущее. Шампанское не пошло, он поперхнулся и отчаянно закашлялся. Склизким комом в горле встали злость и досада, но он закрыл глаза и туго сглотнул. Ничего ещё не потеряно. В глубине души он знал, что отец поступит именно так. А надежда — худшее, что придумало ленивое на всю голову человечество.***
Ли Минхо всегда был умным мальчиком. Умным и послушным. Учился исключительно на высшие баллы, причём на самом деле с удовольствием: познавать новое ему было всегда очень интересно. Папа сначала довольно хвалил его: Минхо обходил по успеваемости и старшего брата-альфу Минсока, которому учёба тоже давалась легко в силу отличных способностей, но он никогда не проявлял к ней никакого особого интереса, и милого усердного Нини, которому как раз способностей не хватало, но он был ужасно старательным и очень организованным, рвался на уроки — как подозревал Минхо — чтобы доказать папе и отцу, что он не хуже старших. Они были погодками, и это давало отличную конкурентную среду. Только если с Нини Минхо соревновался в шутку и всегда приходил ему на помощь со сложными заданиями, то Минсок с ним самим едва ли не дрался за похвалу родителей, утверждая, что Минхо всё даётся исключительно за его красивые глаза. Глаза и впрямь были исключительной красоты: большие, круглые, с мягким огоньком внутри, по-кошачьи выразительной формы. Но то, что брат не стеснялся насмехаться над его стараниями и всё списывать на его красоту, выбешивало Минхо страшно. Да, ему повезло: юношеские прыщи, угри и сальная кожа обошли его стороной. Его лицо, плечи и спина всегда были нежными и прекрасными, и папа не мог нарадоваться на это, всё твердя, что будущий муж Минхо будет на руках его носить. Минхо скрипел зубами и клялся Нини, что тот, кто будет смотреть лишь на его рожу и спину, никогда не станет его мужем. — Ты умный, смелый и добрый, ты настоящий сильный омега, — утешал его Нини, украдкой трогая новый крохотный прыщик на своём виске. — Не волнуйся ты так. Папа просто волнуется, что такому — тебе трудно будет найти себе альфу. Это он сначала тебя подначивал бороться с Соком, а теперь вот всё твердит мне, что тебе надо бы притормозить и больше думать о своей… — Нини замялся, подыскивая слово. — Омежности, — мрачно подсказал ему Минхо. — Точно! — просиял Нини и тут же погладил Минхо по плечу. — Он понимает, что ты и так красив, но то, что ты по салонам и по бутикам не ходишь, его смущает, ты же видишь. А Минсок… — Нини вздохнул. — Ну, он же просто завидует, это ясно. И злится на тебя за твою красоту тоже. — Он вдруг оживился, подвинулся к Минхо ближе и склонился к его уху. — Прикинь, у него должно было быть свидание вчера с Пак Чимином, ну, знаешь? Красавчик из старшего класса. Ну, который отшил его на прошлый Китайский новый год. — Минхо поморщился: сплетни, а особенно о Минсоке, вызывали у него тошноту своей однообразностью. Но Нини продолжил: — Так вот! Накануне у Сока здоровенный прыщ на носу вскочил. Он дома два дня прятался, и Чимин его бортанул снова и публично! — Откуда ты всё знаешь, сплетник мой маленький? — Минхо засмеялся, а потом тяжело вздохнул: — Странно, но, кажется, и папа, и отец верят в то, что этот придурок обо мне говорит. Неужели они не видят, как я корплю над чёртовым корейским или историей, чтобы хоть что-то знать? Неужели… — Хоть что-то? — В таких случаях Нини всегда злился на него. — Я не люблю, когда ты так говоришь. Ты сам говорил, что недооценивать себя — это давать право другим недооценивать тебя тоже. Почему сейчас отступаешь? Думаю, папа просто хочет тебе счастья. А отец… — Нини опускал голову, и в голосе его появлялась глубинная печаль: — Что же — отец. Он всегда так с нами… «Особенно с тобой, — печально думал Минхо, обнимая тихо вздыхающего омежку. — Ни одного доброго слова на моей памяти. Ни одного ласкового взгляда. Ни за что не выберу альфу, который так равнодушен к детям-омегам. Всё простить не может папе, что Нини родился омегой, что один всего альфа. И тот — придурок». Со временем конкуренция со старшим братом стала обостряться. Минсок шёл вразнос, у него бушевали гормоны, он откровенно пакостил Минхо в школе, настраивая против прилежного и чуть замороченного омеги одноклассников. Сам он был любимцем омег, тем самым школьным красавчиком, на коленях перед которым хотел оказаться едва ли не каждый второй. Минхо тоже хорошел с каждым днём, но ему на самом деле, искренне некогда было уделять время отношениям. Так что он вежливо и мило отшивал всех, приобрёл репутацию надменного недотроги. Это его слегка огорчало, но не очень-то мешало. Если бы не потуги Минсока и его компашки ослов-прихлебателей вывести его из себя и поставить в идиотское положение, было бы и вообще нормально. Никто из альф школы не вызывал у Минхо сердечного трепета, так что те смотрели на него с обожанием, шипели за спиной, перемигивались насмешливо, когда у него что-то не получалось — редко, но бывало и такое, — ну, и хрен с ними. Сцепив зубы, Минхо танком пёр к аттестату с отличием и поступлению в Сеульский национальный на экономический факультет. У него была цель — занять достойное место в корпорации отца, который к концу его обучения в школе уже смотрел на него с интересом и пару раз брал для поверхностного участия в не самых важных, но вполне ответственных проектах. И Минхо этой цели достиг. Не так чтобы легко — нет. Но на выходе у него был диплом с отличием, восторг преподавателей, великолепные отзывы со стажировок, в том числе и из филиала отцовой корпорации в Штатах, где Минхо отличился в самом лучшем смысле этого слова, — и куча предложений от компаний, которые хотели бы заграбастать его себе. — С завтрашнего дня ты работаешь в креативном отделе помощником менеджера, — как бы между делом на семейном ужине в честь окончания им универа сказал отец. — Передай мне мясо, пожалуйста. Минхо постно улыбнулся и кивнул. Хорошо. Минсок начал с должности заместителя начальника отдела по связям с общественностью. Ну… ладно. Все великие бизнесмены начинали с низов. Минхо сделает всё, чтобы стать таким. И он сделал. За пять лет честно прогрыз себе дорогу до директора второго после головного по значимости филиала «ИйЛинк» в Сеуле. Его работу оценили все — в том числе и старая гвардия, альфы, которые вообще в этой компании — здесь о толерантности к омегам и слыхом вроде как не слыхивали — с трудом признавали любого омегу, если он не был секретарём. Со скрипом, через скандалы и откровенную жестокость, которую Минхо вынужден был проявлять, чтобы заставить их хотя бы прислушиваться к себе, через зависть со стороны коллег, попытки подставы — он пробрался наверх, с болью наблюдая, как легко и просто живётся Минсоку. Тот был полностью под крылом отца, который закрывал глаза на все его выходки, заминал публичные скандалы с его участием и истово верил в то, что сын одумается и станет достойным руководителем. Минхо взял к себе Нини, хотя отец едва ли не прямо приказал этого не делать: он не верил в способности своего младшего и настырно толкал его то в один договорной брак, то в другой. Но Нини оказался крепким орешком, сносил придирки с достоинством, опираясь на поддержку старшего брата, от свиданий вслепую ловко увиливал — и не только потому, что от мысли о договорняке его тошнило. На последнем курсе универа Чонин ответил на ухаживания красавца Хван Хёнджина, альфы с параллельного потока, плейбоя и филантропа, как говорится. Жаль, что не миллионера. Влюбился в него Нини не сразу, но по уши. Это придало Хвану моральных сил выстоять напор злобы отца, который хотел его сначала напугать, потом купить, а после стал мешать ему: никто не хотел брать возлюбленного младшего омеги дома Ли, отвергаемого Семьёй, на работу. Минхо взял и его. Тем более, что в креативном отделе, где уже работал Нини, была честная вакансия. Это было неэтично, Минхо это понимал, но тоску в глазах Нини видеть не мог. Хёнджин сначала гордо отказался, а потом притопал вслед за сердитым Нини обратно к Минхо на поклон. И отдавался с тех пор работе с таким усердием, что через два года стал начальником этого самого отдела. И вовсю харрасментил Нини, вызывая у того бурную реакцию — и словесную, и ниже пояса. Всё это было мило и здорово, но отец этого Минхо не простил. Он вообще ничего и никогда никому не прощал. И вчера на Совете директоров отчётливо указал своему среднему сыну на его место.***
Глубоко вдохнув, он снова опустился под воду. Спокойно. Реветь нельзя: это не вариант. Он что-нибудь придумает. Обязательно. На то он и Ли Минхо.
